Вернуться в 80. Часть 5 - Игорь Перах

Там, среди рядов юридических справочников, стояла небольшая фотография в простой деревянной рамке. Я взял её и провёл пальцем по запылённому стеклу.

Весна две тысячи первого. День, когда мы открывали первый настоящий офис в центре Москвы.

С фотографии на меня смотрела совсем другая жизнь.

В центре стоял Пётр Васильевич — с густой седой шевелюрой, излучающий ту самую отцовскую уверенность. Рядом широко улыбался старый бухгалтер Матвеич. Чуть сбоку — Аркаша просто азартный, смеющийся мужик, искренне веривший, что мы возьмём этот город.

А в самом углу стояли мы с Серёгой.

Я посмотрел на себя и грустно усмехнулся.

Пацан пацаном. Мешковатый костюм по тогдашней моде, ядовитый галстук и дерзкий взгляд человека, которому принадлежит мир.

Нам казалось, что впереди только победы. Миллионы, новые офисы, бесконечная светлая дружба.

Я повернул голову и посмотрел на Аркадия.

Тот же человек, только через четырнадцать лет. Ссутуленный, сломанный, с седой щетиной и погасшими глазами.

Мы прошли через полтора десятка лет войн, дележей, предательств чтобы оказаться вот здесь.

В кабинете мёртвого человека, который когда-то нас всех и собрал.

Тоска сжала горло так, что стало трудно дышать.

Ностальгия — жестокая штука. Она бьёт по самым незащищённым местам, показывая, кем ты был и во что превратился.

Мы выиграли все финансовые битвы. Сколотили состояния. Переиграли всех.

И потеряли ту простую, чистую радость, с которой резали ленточку в своём первом скромном офисе.

Я аккуратно поставил рамку обратно на полку.

— Ну что, — сказал я в тишину. — Сказка закончилась. Пора заканчивать этот бардак.

Аркадий криво усмехнулся.

В усмешке уже не было прежнего величия — только желчь и злоба человека, у которого выбили последнюю опору. Он поднял на меня тяжёлые, налитые кровью глаза.

— Скажи спасибо Петру, Игорь. Кабы не он и не сегодняшний день, я бы с тобой по-другому поговорил. Я бы...

— Да заткнись ты, Аркаша!

Голос Сергея грохнул так, что зазвенели стаканы в баре.

Он в два шага пересёк кабинет, навис над диваном глыбой и ткнул в Аркадия дрожащим от ярости пальцем. Лицо у него пошло пятнами, на висках надулись жилы.

— Заткнись, пока я тебя прямо здесь не приложил! Прёт из тебя дерьмо, а тормозов вообще не осталось!

Аркадий дёрнулся, открыл рот — но Сергей не дал ему вставить ни слова. Он буквально заталкивал слова ему в горло, наклоняясь всё ниже.

— Ты, твою мать, до войны родился! В нищете рос, сам же пьяный рассказывал, как по комсомольской путёвке в органы пошёл, как пахал, до подполковника дорос! Служба, честь, погоны!

Он перевёл дыхание.

— А в девяностые вошёл как нож в масло. И всё, башку сорвало. Блатные, лёгкие деньги, бабы пачками, пальцы веером. Ладно, хрен с ним, тогда многих так во подорвало, у кого власть и деньги в руках оказалась.

Он выпрямился.

— Но эти времена кончились, Аркаша! Кончились! Нет больше ни тех понтов, ни той безнаказанности. А ты продолжаешь там жить. Как Пётр Васильевич до последнего дня жил в своём идеальном Союзе, так ты навечно застрял в девяностых.

Он брезгливо оглядел Аркадия сверху вниз.

— И кто рядом с тобой весь этот год был? Вспомни. Шушера, полудурки, шестёрки да профессиональные жополизы, которые тебе в уши пели, какой ты великий комбинатор. И ты им верил.

Он резко повернулся и ткнул пальцем в мою сторону.

— Не Игорь ли сейчас всю эту кашу разгребает? Не он ли холдинг вытаскивает, пока ты по радио идиота из себя строил?

Я молчал.

— Что, мокруху ему заказать хотел? — продолжал Сергей. — Паяльник, как в девяносто четвёртом? Да тебя же первого и посадят. Времена не те, подходы твои давно сгнили. А если бы вдруг откупился — я бы тебя сам, вот этими руками, на куски порубил. Лично.

В кабинете стало оглушительно тихо.

Слышно было только, как свистит дыхание в груди у Сергея.

Аркадий сидел неподвижно.

Маска спеси окончательно сползла с его лица, обнажив то, что он годами прятал за дорогими костюмами. Старого, испуганного, смертельно уставшего человека, который вдруг понял, что его время кончилось, а сам он остался на пепелище.

— Так что заткнись, Аркаша, — уже тише, но с леденящей тяжестью сказал Сергей. — Заткнись и давай решать по-деловому.

Он замолчал.

И вот тут повисла пауза, которая длилась, наверное, минуту.

Никто ничего не говорил. Аркадий смотрел в паркет. Сергей стоял посреди кабинета, тяжело дыша. Я стоял у книжного шкафа.

За окном шёл снег.

Я подошёл к столу Петра Васильевича, на котором аккуратными стопками лежали его папки, и опустился в глубокое кожаное кресло.

Кожа скрипнула.

Странное чувство. Я сидел в этом кресле раз двадцать за пятнадцать лет — но всегда напротив, никогда в нём самом.

Я положил руки на полированную столешницу.

— Ладно, — сказал я. — Давайте по делу.

И достал папку.

Ту самую, которую готовил год. Толстую, с закладками, разложенную по разделам.

Там было всё.Все

Копии платёжек, выписки, служебные записки, протоколы советов директоров с его подписями. Экспертное заключение по перекрёстным гарантиям. Хронология с датами и часами, где было видно, кто, когда и какое решение принимал.

Каждая бумага в этой папке была гвоздём.

Полтора десятка гвоздей, любого из которых хватало, чтобы поставить точку.

Я положил её на стол и раскрыл на первой закладке.

— Здесь, — начал я, — платёжное поручение от седьмого ноября. Аркадий Александрович, это ваша подпись?

Он поднял голову.

Посмотрел на бумагу. Долго смотрел, секунд десять.

— Моя, — сказал он глухо.

— Хорошо. — Я перевернул страницу. — Тогда переходим ко второму эпизоду.

И вот тут я начал.

Я говорил минут пятнадцать. Спокойно, размеренно, без злости и без единого повышения голоса. Просто излагал: дата, документ, подпись, последствие.

Это была работа, которую я делал хорошо. Может, лучше всего на свете.

Аркадий не возражал.

Он просто сидел и слушал, как из него по кусочку вынимают всё, что он строил пятнадцать лет.

Я дошёл до девятой закладки.

И вдруг поймал себя на странном ощущении.

Мне было скучно.

Совершенно, беспросветно скучно.

Я держал в руках бумагу, которая ставила крест на человеке, — и не чувствовал ничего. Ни торжества, ни азарта, ни даже удовлетворения от хорошо сделанной работы.

Пустота.

Я поднял глаза.

Аркадий сидел напротив, ссутулившись, и разглядывал свои руки. Старик. Просто старик в мятом костюме, которому сегодня хоронили единственного человека, знавшего его