Вернуться в 80. Часть 5 - Игорь Перах

А потом он вошёл в клинч — коротко, плотно, ныряя мне под руку.

Я успел почувствовать, что он делает, и даже начал сопротивляться. Поздно.

Захват. Разворот. Его предплечье легло мне поперёк шеи, второй рукой он замкнул рычаг, и я мгновенно понял, что человек знает ровно то же самое, что и я. Может, и получше.

Удушающий сзади. Классический, чистый, отработанный.

Я упёрся подбородком, дёрнулся, попробовал сбить локтем — но он уже держал плотно, и в глазах поплыли те самые тёмные пятна.

— Не дёргайся, — сказал он мне на ухо. Спокойно, без злобы. — Не надо.

Он ослабил давление ровно настолько, чтобы я не отключился.

Меня развернули и толкнули в боковую дверь, которой я даже не заметил, — в узкую подсобку с ведрами, швабрами и стеллажами.

Там уже горел свет.

И там стоял Аркадий.

Я его не сразу узнал.

Не потому, что он изменился внешне — хотя изменился, конечно. Осунулся, посерел, костюм висел на нём мешком. Дело было в другом: я никак не ожидал увидеть его в этой подсобке, среди ведер,это был шок.

Он смотрел на меня молча.

Долго смотрел, секунд двадцать. И в этом взгляде было такое, чего я в нём никогда не видел за одиннадцать лет. Ни жадности, ни хитрости, ни самодовольства.

Ненависть. Чистая, беспримесная, злоба.

Второй по-прежнему держал меня сзади за шею и за руку, заломленную вверх. Здоровяк, отдышавшись, вошёл следом и встал у двери, потирая спину и глядя на меня многообещающе.

— Ну здравствуй, Игорь, — сказал наконец Аркадий.

Я промолчал.

— Что молчишь? — Он подошёл ближе. — Раньше ты был разговорчивый. Раньше ты мне лекции читал. Про то, как надо и как не надо.

Я смотрел ему в лицо.

— Отпустите его, — сказал он наконец.

— Что?

— Отпустите! — он почти крикнул.

Боевики посмотрели на меня с искренним удивлением. Кажется, они впервые видели человека, который в такой позиции ещё раздаёт команды.

Аркадий усмехнулся.

— Ты знаешь, что самое смешное, Игорь? — Он подошёл ближе. — Ты до сих пор думаешь, что это переговоры.

И кивнул.

Первый удар пришёлся под рёбра справа.

Второй — в живот, ниже, и вот от него подкосились ноги.

Дальше я перестал считать.

Не знаю, сколько это длилось. По ощущениям вечность, по факту секунд тридцать.

Меня держали, поэтому упасть я не мог. И вот это было хуже всего: тело не могло сложиться, свернуться, уйти от удара. Оно просто принимало.

Потом отпустили, и я сложился. Опустился на колени, упёрся ладонями в грязный кафель и попытался вдохнуть.

Вдоха не получалось. Совсем.

Аркадий присел рядом на корточки.

Его начищенные ботинки оказались прямо перед моими глазами. Дорогие. Английские.

— Запомни, гнида, — сказал он тихо. — Ты сейчас живой только по одной причине.

Он помолчал.

— Я не забыл Германию. Не забыл, как мы сидели втроём в том номере в чёрный понедельник и я боялся дышать. Не забыл, как встречал тебя в роддоме вместе с Петром Васильевичем. Лену. С Алиской на руках.

Его голос сорвался и тут же выправился.

— И как ты лежал серый после смерти Лены, с пустыми глазами, и не жрал днями, — тоже не забыл.

Я молчал. Не потому, что не хотел ответить. Просто дышать было нечем.

— Так что не думай, что ты самый умный, — сказал Аркадий. — Я всё помню. Всё до последнего дня.

Он поднялся.

— Но если ты ещё раз сделаешь мне такую подставу — клянусь, меня не остановят даже твои дети. Я тебя урою. Ботинки развернулись и ушли.

Дверь закрылась.

Не знаю, сколько я простоял на четвереньках. Может, минуту. Может, пять.

Потом кое-как поднялся, держась за стеллаж, и добрёл до раковины.

Из зеркала на меня смотрел человек с серым лицом

Я умылся холодной водой. Оперся о раковину и постоял ещё немного, пока не выровнялось дыхание.

Потом ощупал бок.

Рёбра, кажется, целы. Больно, но целы: перелом я бы почувствовал сразу, там боль другая, острая, с прострелом при вдохе.

Я застегнул куртку, поправил кепку, вытер лицо рукавом.

И пошёл.

Через ресторанную зону, мимо витрин, мимо игровых автоматов, где по-прежнему визжали дети. Медленно, ровным шагом, никуда не торопясь.

На улице шёл снег.

До метро я дошёл за десять минут, дважды остановившись — сначала у ларька, сделав вид, что рассматриваю витрину, потом просто у столба.

В вагоне сел и закрыл глаза.

Проехал свою станцию. Проехал следующую. Вышел через три, поднялся наверх, перешёл на другую линию и поехал обратно.

Двор с гаражами я осматривал минут пятнадцать, прежде чем подойти к «фиату».

Стоял в тени за трансформаторной будкой и смотрел.

Машина как машина. Снег на капоте лежит ровно, следов вокруг нет, кроме собачьих. Ни одного человека во дворе, ни одной чужой машины с работающим двигателем.

Только потом я подошёл, обошёл её кругом, посмотрел под днище и на колёса.

Чисто.

Сел за руль, завёл с пол-оборота и поехал.

Ехал я, разумеется, не домой. Сделал два круга по району, дважды свернул во дворы, один раз остановился и подождал минут семь.

Хвоста не было.

И только когда я загнал «фиат» в дальний двор в трёх кварталах от Медведково, заглушил двигатель и остался в темноте один, я наконец разжал руки на руле.

Пальцы замерзли

Меня трясло.

Не от страха — от адреналина, который наконец пошёл на спад и теперь выходил вот таким мелким, унизительным дрожанием.

Я сидел в холоной машине, смотрел на заснеженное лобовое стекло и думал одну-единственную мысль.

Правила существуют не для того, чтобы их не нарушать.

Они существуют для того, чтобы им следовать.

Глава 12 Потеря

Январь 2005

Холодный, колючий январь — самый паршивый месяц для прощания.

Небо висело низко, налитое свинцом, будто прижатое к самой земле. Ветер продувал пальто насквозь. Под ногами хрустела и разъезжалась серая жижа из снега пополам с глиной.

Мы стояли у свежевырытой ямы, и я не мог оторвать взгляда от лакированной крышки гроба.

Врать не буду: слёзы застилали глаза. Я даже не пытался их смахивать. Было абсолютно всё равно, кто и что подумает.

Ушёл ещё один человек.

Человек, который протянул мне руку, когда вокруг рушился мир. Который был мне настоящим другом

Это ведь именно Пётр Васильевич вытащил меня из той ямы цинизма, куда я сам