Врата. Коллекция рассказов. Том 1 - Роджер Желязны

Рендер вернулся по темному астраханскому ковру к своей крепости из красного дерева и щелчком отправил сигарету в южное полушарие пепельницы-глобуса. Он откинулся на спинку кресла – руки сцеплены за головой, глаза закрыты.

– Конечно, он был реальнее самой жизни, – сообщил он пустоте. – Его же сделал я.

Рендер с улыбкой проиграл сон в голове шаг за шагом, мечтая о том, чтобы кое-кто из его бывших преподавателей мог его увидеть. Сон был хорошо продуман и мощно воплощен, не говоря уже о том, что идеально соответствовал случаю. Но на то он и был Рендером, Ваятелем – одним из двух сотен или около того особых психоаналитиков, крепость рассудка которых позволяла им проникать в невротические паттерны, не вынося оттуда ничего, кроме эстетического наслаждения мимесисом отклонения, – Разумным Шляпником.

Рендер пробудил свои воспоминания. Его и самого подвергли анализу, подвергли и признали обладающим каменной волей ультрастабильным аутсайдером – достаточно закаленным, чтобы вынести василисковый взгляд навязчивой идеи, бродить нетронутым между химерами перверсий, вынудить темную Мать Медузу закрыть глаза перед кадуцеем его искусства. Его собственный анализ был несложным. Девятью годами раньше (хотя казалось, что прошло куда больше) он пережил добровольную инъекцию новокаина в самую болезненную область его души. Он начал чувствовать себя отстраненным после аварии, после гибели Рут и Миранды, их дочери. Быть может, он не хотел воскрешать определенные аспекты эмпатии; быть может, основанием его мира служило теперь некоторое онемение чувств. Если так, то Рендер достаточно хорошо разбирался в устройстве человеческого разума, чтобы это понять, и, возможно, решил, что у такого мира есть свои преимущества.

Его сыну Питеру уже исполнилось десять. Он учился в хорошей школе и раз в неделю писал отцу письмо. Эти письма становились все более и более грамотными, демонстрируя признаки раннего развития, которое Рендер не мог не одобрять. Летом он возьмет мальчика с собой в Европу.

Что до Джилл – Джилл Де Вилл (какое роскошное, абсурдное имя! – он любил ее за него) – она интересовала его все больше. (Он спросил себя, не признак ли это начала среднего возраста.) Его безмерно очаровывал ее немузыкальный гнусавый голос, ее неожиданный интерес к архитектуре, ее тревоги по поводу неудаляемой родинки на в остальном прекрасно спроектированном носу. Пожалуй, ему стоило немедленно позвонить ей и отправиться на поиски какого-нибудь нового ресторана. Но почему-то Рендеру не хотелось этого делать.

Он уже несколько недель не заглядывал в свой клуб, «Куропатку и скальпель», и ему очень захотелось поужинать за дубовым столом, одному, в полутораэтажном зале с тремя каминами, под искусственными факелами и кабаньими головами как будто из рекламы джина. Поэтому он вставил свою перфорированную членскую карту в телефонный слот на столе, и из-за экрана видеотелефона донеслись два гудка.

– «Куропатка и скальпель» приветствует, – сказал голос. – Чем могу помочь?

– Чарльз Рендер, – представился он. – Мне нужен столик через полчаса.

– Сколько будет человек?

– Только я.

– Хорошо, сэр. Значит, через полчаса… Рендер? Р-е-н-д-е-р?

– Да.

– Спасибо.

Он разорвал связь, встал из-за стола. День снаружи исчез.

Монолиты и небоскребы теперь источали собственный свет. Мягкий снег, похожий на сахар, просеивался сквозь тени и превращался в бисерины на стекле.

Рендер набросил пальто, выключил свет, закрыл внутренний кабинет. На записной книжке миссис Хеджес лежала записка.

«Звонила мисс Де Вилл», – говорилось в ней.

Рендер скомкал записку и выбросил ее в мусоропровод. Он позвонит Джилл завтра и скажет, что допоздна работал над лекцией.

Он выключил последнюю лампу, нахлобучил на голову шляпу и вышел через внешнюю дверь, заперев ее за собой. Лифт отвез Рендера на минус второй этаж, где стояла его машина.

* * *

На минус втором было холодно, и Рендер громко стучал каблуками по бетону, идя мимо припаркованных машин. В ярком свете открытых ламп его «S‐7 Спиннер» казался изящным серым коконом, из которого в любой момент могли вырваться буйные крылья. Двойной ряд антенн, веером расходившихся от склона откидного верха, подкреплял это впечатление. Рендер открыл дверь большим пальцем.

Он коснулся кнопки зажигания, и послышалось жужжание одинокой пчелы, пробудившейся в огромном улье. Дверь бесшумно захлопнулась, когда Рендер поднял и зафиксировал руль. Он въехал по спиральной рампе и остановился перед воротами во внешний мир.

Пока дверь, стуча, поднималась, Рендер включил навигационный экран и повернул ручку, управлявшую картой. Слева направо, сверху вниз, он передвигал секцию за секцией, пока не отыскал нужный отрезок Карнеги-авеню. Рендер набрал координаты и опустил руль. Машина переключилась на автопилот и выехала на придаток магистрали. Рендер закурил.

Сдвинув сиденье в центр салона, он оставил все окна прозрачными. Приятно было полулежа смотреть, как встречные машины проносятся мимо роем светлячков. Рендер сдвинул шляпу на затылок и поднял взгляд к небу.

Он еще помнил, что когда-то снег нравился ему, напоминал о романах Томаса Манна и музыке скандинавских композиторов. Но теперь к этому прибавился еще один элемент, с которым снег будет ассоциироваться всегда. Рендер так ясно мог представить себе молочно-белый холод, вихрящийся вокруг его старой машины с ручным управлением, затекающий в обгоревший салон, выбеливая почерневшее; так ясно, словно шел к ней по меловому дну – машина была затонувшим кораблем, а сам он водолазом, – не способный открыть рот из страха захлебнуться; и каждый раз, глядя на падающий снег, он знал, что где-то сейчас белеют черепа. Однако минувшие девять лет унесли с собой значительную часть боли, и он также знал, что вечер прекрасен.

Машина влекла Рендера по широким, широким дорогам, проносилась по высоким мостам, глянцево блестевшим в свете фар, лихорадочно петляла по клеверообразным развязкам и ныряла в тоннели, чьи тускло светящиеся стены пролетали мимо, точно смутные миражи. Наконец он затемнил окна и закрыл глаза.

Рендер не помнил, задремал он на мгновение или нет, – а это значило, что, скорее всего, он задремал. Он ощутил, как машина начала замедляться, передвинул кресло вперед и снова опрозрачил окна. Почти одновременно с этим прозвучал сигнал о прибытии. Рендер поднял руль и заехал под купол стоянки, вышел на рампу, предоставив машину заботам парковочного автомата, и получил свой талон от этого квадратноголового робота, который мстил человечеству, дразня картонным языком всех, кого обслуживал.

* * *

Как всегда, шум в клубе был таким же приглушенным, как и свет. Казалось, будто это место поглощает звуки и перерабатывает их в тепло, убаюкивает язык ароматами, достаточно сильными, чтобы можно было ощутить их вкус, гипнотизирует ухо оживленным потрескиванием трех каминов.

Рендер был рад увидеть, что для него придержали его любимый столик, в углу справа от самого маленького из каминов. Он знал меню