"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Двое грузчиков, из тех, что таскают тюки и бесплатно разносят сплетни. Айра не повернула головы. Голову поворачивают те, кому есть дело, а ей до чужих мертвецов дела не было. Дело было до другого.

Если ты мёртв и валяешься на городской улице, то, во-первых, тебе явно недостаёт удачи, а во-вторых, тебе, друг мой, уже без надобности сапоги. Или что там ещё могло у тебя ценного остаться.

Мёртвого раздевают за час — Айра видела не раз. Не из жестокости, просто так тут было заведено. К утру за красильней набежит десяток охотников, к полудню на нём не останется и пуговицы. Но сейчас, в этот тухлый вечерний час, он сидел там один, и стража, как говорили грузчики, старательно делала вид, что его там нет. Если господин мертвец ещё не расстался со своей обувью, то Айра уже знала, где может её продать за несколько монет, а несколько монет — это и крыша, и ужин.

К тому же за красильней — это, считай, у неё дома: её крыша — аккурат над тем переулком. Мертвец помер, можно сказать, у неё на пороге. А что боги кладут на порог, подбирать надо первой — иначе подберут соседи.

Она допила отраву, поставила плошку на край лотка и пошла к переулку. Не быстро, не медленно — так, будто ей решительно всё равно, куда идти.

За поворотом рынок кончился разом, как отрезанный. Гул, чад, ругань лотошников — всё осталось там, за спиной, а здесь стояла тишина — густая, вязкая, в которой слышно собственные шаги по грязи. Пахло сыростью и непередаваемым ароматом красильни — у самой стены дух стоял злее, чем на рынке. Айра ничего против не имела. В тишине хорошо работалось, а запах отпугивает ненужные глаза и уши.

Мертвец сидел у стены, привалившись к ней плечом и вытянув ноги, — присел человек передохнуть да так и остался навсегда. Голова свесилась на грудь. Сумерки почти скрыли лицо, оставили тёмное пятно под волосами, и вглядываться Айра не стала. Лицо её не интересовало. Интересовали карманы.

Приличное сукно. Сапоги целые. Гляди-ка, да ты никак побогаче меня будешь.

Без злобы — простая опись. Мёртвый и правда был одет лучше живой Айры: суконная куртка без единой заплаты, светлая рубаха, сапоги, за которые на рынке дали бы куда больше двух медяков. И всё это на нём осталось — а вот кошель с пояса срезан: пустой ремешок болтается. Не от старости же милейший тут решил помереть. Хотя вот что любопытно: больше ничего не утащили.

Это было даже прекрасно: обобрать беднягу — и подняться, по её меркам, на целое состояние. Вот только...

То ли бормотуха, которую она выпила несколько минут назад, начала кружить голову, то ли взбрыкнуло чутьё, без которого на улице не прожить и пары дней. А чутьё обычно не ошибалось.

Где кровь?

Если тебя грабят в месте, подобном этому, то либо пырнут ножом с десяток раз — просто в качестве жеста приличия, — либо хотя бы огреют камнем по голове. И то и другое оставляет после себя изрядно крови.

А крови нет. Ни лужи под ним, ни пятна на светлой рубахе, ни прорехи в сукне. Она присела рядом, оглядела руки: лежат на коленях ладонями кверху, не сжаты в кулак, костяшки целые. Не отбивался. И руки — сколько видать в сумерках — гладкие, чистые, тяжелее пера отродясь ничего не держали.

Барчук. Или из тех, кто пером кормится. Ты что тут забыл вообще?

Выходило, он сел и умер — сам, без драки, без крика, и ни следа — кто его и чем. А люди так не уходят: цепляются, зовут, хватаются за что попало. Этот — устал до смерти. В самом прямом смысле. И душу отдал, и кошель.

Ладно, помер и помер, это, любезный, твоя проблема. А мне ещё ночевать где-то надо.

Работать надо было быстро. Тело на улице — товар ходовой: сбегутся и обобрать, и поглазеть, а Айра пуще всего не любила попадаться на чужом. Так что — быстро, вполуха слушая переулок за спиной. Она прошлась по карманам без всякого почтения к покойнику. Пуговицы шли туго: то ли петли на холоде задубели, то ли пальцы, которыми она их расстёгивала. Внутренний карман: сложенные бумаги, плотные, казённые на ощупь. Забрала не глядя — в темноте всё равно не прочесть, свет будет потом. Боковой — пусто. За пазухой, у самого горла, нашлась цепочка — тонкая, холодная. Айра поддела её пальцем, потянула — и на ладонь лёг Знак: небольшой, тяжёленький, тёмного металла, с прорезью и гранёным краем — вещь служебная, сделанная не для красоты. Цепочка сошла с мёртвой шеи легко.

Слишком легко.

Так не бывает.

Знак нельзя подделать. Знак нельзя передать. Так говорили — всюду, где о подобных вещах вообще заходила речь: в подворотнях, за кружкой, вполголоса и с оглядкой. Знак прирастает к своей крови и с чужой шеи не сходит. Снять его — всё равно что снять с человека имя. А этот снялся сам, будто только того и ждал, лёг в ладонь железкой — обычной, холодной, —

и укусил.

— Ай, чтоб тебя!

Холод пошёл от Знака — тонкой иглой в подушечку пальца, потом выше, по запястью, под кожу, коротким злым разрядом до локтя. Айра втянула воздух сквозь зубы и чуть не выронила цепочку. Игла добралась до сгиба и истаяла, как не бывало. Пальцы держали обычный жетон. Тёплый. Мёртвый металл, нагретый живой рукой.

Она замерла, разглядывая его. Сердце стукнуло разок громче нужного и снова успокоилось.

— Давай ты так больше не будешь делать? — пробормотала она, глядя на Знак и попутно думая о том, что вообще с ним теперь делать. Мыслей было ноль. Возможно, даже чуть меньше. Ладно. Завтра решит.

При цепочке была бирка — маленькая, гладкая. Буквы в темноте не читались, но имя оказалось короткое, и она сняла его пальцем, по бороздкам, как слепые читают камень.

Ренн.

И вот что не шло из головы. Кошель срезали — дело понятное: труп обобрать всякий охоч. А отчего он умер, без крови и без драки, — вот это уже загадка. Но с ней она бы смирилась. Не давало покоя другое: Знак, которому на рынке и цены не сложишь, оставили висеть. Либо не приметили в темноте. Либо — что вернее — не