"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

А через пару минут башни — словно им надоели собственные идиотские шуточки — выросли в полный рост. Вот прямо так. С ходу. Только что — далёкий силуэт над деревьями, а теперь прямо над Айрой вставала стена — глухая, чёрная, тёсаная, — и голову приходилось задирать до хруста, чтобы найти, где она кончается. По правую руку, у подножия стен, лежала вода.

И в озере стояла академия. Вторая, вниз головой.

Айра остановилась. Вода держала отражение так, как не держит ни одно зеркало: три башни до последнего зубца, стены до последнего камня, и всё это — чётче, ярче, правильнее настоящего: словно черновик поставили на берегу, а начисто рисовали в воде. Между двумя академиями, по кромке, шли крошечные кареты, и те, что внизу, выглядели красивее.

Она стояла, наверное, вдох. Может, полтора.

Так. Ладно. Ну, красиво. Что теперь, стоять тут до седых волос?

— Во-о-от, — протянул возчик, довольный, будто академию построил лично он, а озеро налил из своего ведра. — Тут, говорят, старый барон помер. Ну как помер. Решил просто однажды искупнуться, а озеро его возьми да и утопи. С тех пор всякие неучи его и зовут Зеркалом Мертвецов. А в бумагах, промежду прочим, — Тарнидское. Барона-то так и звали — Тарнид фон какой-то там.

Возчик причмокнул лошади, телега заскрипела дальше — и мимо Айры, одна за другой, потянулись кареты. Она посторонилась к самой кромке и пропускала обоз дольше, чем гляделась в озеро: гербовые, наёмные, снова гербовые. Издевательски неспешно проскрипело мимо знакомое несмазанное колесо.

Вот тебе и обогнала гербовый выезд. Ногами.

Про стены в три человеческих роста в нижнем городе, выходит, не врали. Скорее приуменьшали. Но стены Айру не смущали: стены — забота тех, кто лезет через верх. Она собиралась войти в ворота, как человек приличный. Со вчерашнего дня ей было можно.

Вот и проверим.

Телегу она догнала уже у ворот, где дорога кончалась — не воротами даже, а затором: кареты, телеги, сундуки, люди. Возчик, углядев её, ткнул кнутовищем в сторону этого столпотворения:

— Я ж говорил: не гляди. Кто на башни глядит, тот к воротам последним приходит.

И, бросив своё «бывай, не пропади тут», свернул левее, к неприметным воротцам для подвод. Айра поправила сумку и пошла туда, где было гуще всего.

Уж что-что, а толпа была первым местом за два дня, где она знала все правила.

Толпа у ворот стояла правильная: плотная, потная, бестолковая. В такой Айра выросла, в такой кормилась.

Пахло лошадьми, духами, дорожным потом и чьим-то завтраком из корзинки. Кучера орали «куда прёшь», слуги орали «осторожнее, барское!», какая-то тётка причитала над уроненной шляпной коробкой, и всё это варилось, толкалось и гудело. После тишины и тумана — почти дом.

Причину затора она вычислила, не сходя с места: у самой арки, за конторкой, сидел писарь, перед писарем громоздились сундуки, а за сундуками бушевало сразу несколько хорошо одетых людей.

Слуг дальше ворот не пускали.

Порядок был такой: подъехал, слез, простился. Свита остаётся за чертой, багаж — писарю, писарь макает перо и выводит в ведомости строку. Всё, что тяжелее ручной клади, уезжало куда-то во внутренние дворы отдельной подводой, «в порядке очерёдности», — а очерёдность, судя по горе сундуков, тянулась до первого снега.

Вокруг конторки кипели прощания. Матушка в летах совала сыну свёрток размером с поросёнка — от свёртка на весь затор пахло печёным тестом, и Айра сглотнула и стала смотреть в другую сторону. В другой стороне седой слуга оправлял на юном господине воротник — будто отправлял его на войну, а не на учёбу. Двое кучеров, уже развернувших кареты, торговались с третьим, кому везти обратно безутешную тётушку. Тётушка рыдала в голос и никуда не хотела везтись.

Ближе всех к конторке стояла знакомая карета. Сливочная спорила уже, видимо, давно: щёки под дорожной пудрой горели, а три служанки позади держали по коробу и смотрели в землю.

Три сундука, четыре короба и шляпная башня. У неё там что — запасная горничная?

— Это вещи первой необходимости! — Голос у сливочной оказался высокий, породистый, натренированный на прислуге. — Все!

— Не сомневаюсь. — Писарь даже не поднял глаз. — Два места при себе. Остальное — в ведомость, доставят в порядке очерёдности.

— Да вы знаете, кто мой отец?!

— Отца тоже требуется оставить снаружи, — сказал писарь и перевернул лист. — Пункт четвёртый: родители только в порядке ручной клади.

Сливочная открыла рот. Закрыла. Посмотрела на служанок так, будто это они составляли устав, ткнула пальцем в один сундук, в один короб — и, когда служанки сгрузили отобранное у самых её ног, вдруг осталась с этим один на один. Сундук был хороший, кованый. Тащить его сливочная не умела совершенно: взялась, дёрнула, проволокла шагов пять — по чёрному камню поехал такой скрежет, что обернулась половина очереди, — постояла, отдышалась и поволокла дальше. Пять шагов. Отдых. Пять шагов.

Айра поправила сумку на плече — всю свою кладь, единственную и неповторимую, — и прошла мимо, налегке.

Учиться, говорят, никогда не поздно. Вот и учись, сливочная. Первый предмет — грузчицкое дело.

Дальше толпа густела.

Идти через толпу было бы просто. Стоять в ней оказалось работой. Не то чтобы Айра боялась тесноты — теснота её три года кормила. Беда крылась в кошельках. Их вокруг висело, как груш в чужом саду. У одного — на поясе, узлом, который развязывается взглядом. У другого — в заднем кармане, откуда кошельки не крадут, а достают. У третьего — на шнурке, и шнурок перетёрся до последней нитки: тут уже и красть нечего, тут падающее подхватить. Это не кража. Это просто людское милосердие.

Кто. Так. Носит. Деньги?

Руки за спину. Пальцы в замок. Дышать ртом.

Она отвернулась от шнурка — и упёрлась взглядом в кошель на купеческом пузе, толстый и самодовольный, как хозяин. Отвернулась от пуза — сзади зазвенело: кто-то, зевая, пересчитывал серебро на ладони. На слух — монет двадцать. На слух же — считать этот человек не умел: дважды сбился.

Я тебе посчитаю. Хочешь, я тебе бесплатно посчитаю, только дай…

Стало жарко. Утро стояло прохладное, от озера тянуло сыростью, а ей было жарко, как у печи. Айра задрала голову и стала смотреть в небо. В небе кошельков не было. В небе было хорошо.