Кудей - Дмитрий Васильевич Колесников

раз говорил, что не был уверен, что вообще смог бы стать магом без допинга. Далия же призналась, что употребляла зелье Прорыва несколько раз, и обещала ему помощь в восхождении по рангам. Да и деньги сыграли немалую роль. Одно дело рисковать жизнью в Сыскном Указе, другое — сорвать крупный куш за один раз.

— Что можно купить на десять тысяч? — задумчиво спросил Гараев. — Не такая уж это и большая сумма, если подумать. У нас почти тысяча на один бал ушла.

— Не скажи, — возразил я. — С такими деньгами, да если маг… Дом можно купить, хозяйством обзавестись, работников нанять. Помнишь, мы об этом разговаривали, ещё в Транье? Да можно просто тупо войти в долю с каким-нибудь купцом, и сидеть на процентах. Прибыль будет не большая, но постоянная.

— Или просто сунуть деньги под подушку и жить на них несколько лет, — добавил Сорокин.

— Или вызвать ещё одну дурочку с Земли, трахнуть её и продать, — закончила Крыгина хриплым, надорванным голосом, глядя в пустоту. — Думаю, Игорёк именно это и планировал делать. А что? Если за одну меня десять тысяч давали, сколько бы за троих заплатили? Миллионером бы Игоряша стал… Ещё и титул бы прикупил. Граф Вершинин… Сука. Кудей, что с ним будет?

— А что на Руси с предателями делали испокон веку, Карина Александровна? Повесят его. Допросят, как следует, и повесят.

— Да? — блондинка сверкнула абсолютно сухими глазами. — Можно мне при этом поприсутствовать?

* * *

Сыскной Указ Старгорода представлял из себя комплекс зданий, находящийся на окраине города и примыкающий к кварталу, граничащему с городской стеной. Стена эта раньше была деревянная, но более десяти лет назад было принято решение заменить её каменной. Тогда как раз целая секция брёвен была повреждена пожаром, да и город давно расширил свои границы, выйдя за старую крепостную стену на расстояние двух стрелищ. Новообразованные кварталы состояли из вполне себе платёжеспособных ремесленников, купцов и прочего люда, который и одевался, не как побирушка, и имел вес и голос в городском вече. Так что все они, напуганные вспыхнувшим за год до пожара восстанием степняков, слёзно молили о хорошей защите. Ведь поверни мятежные тейпы к Старгороду, пришлось бы бросать дома и хозяйства на разграбление кочевникам, потому как за стену пустили бы беженцев, но не производственные цеха. Так что было принято решение о расширении границ городской стены, одновременно с заменой дерева на камень.

В верховьях была организована сеть каменоломен, на которых преступники и рабы махали кайлом, разламывая подходящую гору. Потом блоки спускали по Оке, перегружали на телеги и везли к городу, где каменщики и маги укладывали из них широкую, не меньше десяти метров, стену. Была она не сплошная, в ней прятались склады, караулки и казармы, но даже с учётом этого, пробить самую «слабую» стенку, то есть около трёх метров скальных блоков, современной осадной артиллерией не представлялось возможным. Строительство в некоторых местах уже почти было закончено, оставалось возвести лишь зубцы, за которыми будут прятаться защитники, на других же участках стена была опутана сетью лесов, блоков, талей и лестниц, по которым деловитым муравьями сновали работники.

Вот вблизи одной из таких недостроек и расположился Сыскной Указ. Собственно, сам Указ и был причиной того, что стройка так затянулась. Ведь весь компплекс зданий был построен всё из того же гранита, мрачного и неприветливого, да вдобавок был обнесён стеной, лишь немногим уступающей в высоте крепостной. Началась она с постройки широкой круглой башни, которая благодаря цвету, монументальности и мрачности репутации, получила название Серой, а уже от башни вправо и влево потянулись стены, замыкая периметр. Так что вотчина Лазаря Ильича представляла собой крепость в крепости, да ещё и возведённая ранее основной стройки. Иные горожане шутили, опасливо оглядываясь по сторонам, что стена города была всего лишь ещё одной стеной Сыскного Указа, а они все живут лишь милостью князя Барбашина. И отчасти это было правдой.

Именно за стенами Указа был расположен главный арсенал города, именно здесь содержались самые опасные, родовитые и знаменитые преступники. Содержались недолго, князь Ховрин не желал кормить арестантов, которым дорога была лишь на плаху. Допрос, проверка, сравнение опросных листов, ещё один допрос, на всякий случай, и то, что осталось от человека после опытных дознавателей, отправлялось либо под топор палача, либо на виселицу.

Приговоры редко приводились в исполнение прилюдно, хотя для таких случаев и была в городе центральная площадь. Но там казнили лишь бояр и дворян, которые были слишком известны, и публичная смерть которых была бы выгодна царству. Тогда на Красной площади сооружался помост, а глашатаи за неделю до казни ходили по городу и оглашали приговор, согласно которому будет казнён таким-то способом такой-то преступник. Оглашался день и час, когда лишённый рода, званий и имени будет передан в руки палача, который и прервёт его никчёмную жизнь заранее указанным способом. Делалось это, дабы всякий в Старгороде и за его пределами знал, что царская бывает не только милость, но и гнев, и от справедливой руки правосудия не спасут ни высокородные заступники, ни былые заслуги.

Но, как было уже сказано, такие случаи были довольно редкими, и обычно казнили без всякой помпы, тихо и приватно. Нечего тешить толпу зрелищем чужой муки, тем более, что такая тихая смерть иной раз приносила гораздо большую пользу. Вот был, к примеру, Тишка Лютый, что безобразничал на дорогах, купцов грабил да и крестьянами не брезговал. И где он сейчас? А взяли его молодцы графа Барбашина, говорят, сам боярин Охрепьев со своей командой лесных удальцов, подошли ночью к лагерю Лютого, да и схватили душегуба проклятого, кода тот спал, кровью невинных упившись вместо ужина.

Всех, кто за оружие успел схватиться, на месте посекли без всякой жалости, а самого Тишку да двух его ближников, живьём взяли и в подвал барбашинский кинули. Говорят, ух, как их там пытали! Хотели, чтобы тать признался, с кем в городе знаком, кто наводку на караваны давал, да через кого награбленное сбывал. Всё, всё разузнали, выведали! А потом Тишку втихую и удавили, так-то вот. Почему не на площади, коль он знаменитый такой? Так, понятное дело, почему. Не доехал бы он до площади, так-то вот. Ему все косточки переломали, все жилы повытягивали, глаза-уши поотрезали. Тишка в ногах валялся, о смерти молил, а его всё едино — на дыбу, да кочергу раскалённую в бок! А