Погоня за судьбой - Ди

Удар был страшным — глухой, влажный шлепок, смешанный с треском ломающихся сервоприводов. Ставр осел на пол, а его механические ноги задёргались в конвульсивном, неконтролируемом танце.

Часть трибун вскочила.

— Порви его, Илюха!..

— Ставр, твою мать! Я же на тебя поставил!..

Но Ставр поднялся. Медленно, с трудом, пошатываясь — одна из его ног теперь волочилась. Муромец неумолимо надвигался на него, будто гора гнева и металла и, казалось, всё кончено.

Ставр сделал едва заметное движение рукой — финт. И в тот же миг его рабочая нога — та самая, что волочилась, — выстрелила вперёд с немыслимой скоростью. С места, из самой глубокой подготовки — в опорную ногу Муромца, чуть ниже колена, в слабое место — в шов между биологией и механикой.

Раздался не хруст, а отвратительный хлюпающий звук рвущихся тканей и ломающейся гидравлики. Муромец, не издав ни звука, рухнул, как подкошенный дуб — упал на спину и замер. Только грудь его тяжело, прерывисто вздымалась.

Бой окончился быстрее, чем я успела осознать его течение. Воцарилась тишина — а следом зал взорвался. Голос конферансье перекрыл шум и гам:

— И победителем становится Ставр! Первое поражение Ильи Муромца в этом сезоне!

В зале зажёгся свет — яростный и беспощадный. Кто-то аплодировал и улюлюкал, кто-то рвал на себе волосы, а кто-то недовольно завопил:

— Да как так-то вообще?! Я, блин, целую кучу бабла поставил, в долги влез по самые уши!..

Я подошла к самому краю галереи, к холодному ограждению. Внизу на арене уже суетились люди — двое в спецовках вынесли носилки и с трудом водрузили на них неподвижное тело Муромца. Он был жив — грудь ходила ходуном, но его карьера, судя по тому, как неестественно была вывернута нога, закончилась. Или, как минимум, была поставлена на паузу.

А жутковатый Ставр с его маской, которая, казалось, теперь ухмыляется, исчез в тёмном проходе вместе со своим помощником.

Я стояла, сжимая перила своей новой, идеально работающей рукой. В ушах ещё звенел гул толпы, свист рассекаемого воздуха и хлюпающий звук рвущейся плоти, а в кармане лежали мои жалкие, последние деньги. В голове же, холодной и ясной, уже складывался план…

Следующий бой был квинтэссенцией грубой силы против хитрости. «Черепаха» — детина, с головы до пят закованный в самодельные стальные латы, словно средневековый танк, — против «Спрута». Тот был хитрее — к своим плечам он приладил ещё пару гибких механических манипуляторов. Идея была неплоха, но исполнение хромало — дополнительные конечности мешали друг другу, путались и переплетались, будто пьяные танцоры. «Черепаха» просто взял и пошёл вперёд, как бульдозер, поймал одно из щупалец, дёрнул на себя и, когда «Спрут» потерял равновесие, просто навалился на него всей своей массой. Хруст был слышен даже на галерее. Победа безоговорочная, скучная и предсказуемая.

Третий поединок оказался иным, менее скоротечным — и более личным. «Кобра» — девушка, стройная, как клинок, всё тело которой было исписано синими узорчатыми тату, изображавшими чешую. И её противник — «Алекс». Просто Алекс. Огромный, лысый, с лицом, на котором, казалось, никогда не было ни одной мысли, кроме желания ломать. Их бой был не состязанием техники, а медленным, жестоким балетом. «Кобра» уворачивалась, изматывая соперника, словно змея, и в конце концов, поймав его на грубой ошибке, обвила его руку своими ногами и с неестественным, кошмарным хрустом вывернула сустав. Алекс рухнул на пол с тихим, почти детским всхлипом.

Имя… кличка… В этой яме они не имели значения — было важно лишь то, сможешь ли ты встать…

Когда шоу закончилось, а густая, возбуждённая энергия в зале начала рассеиваться, из неприметной двери в дальнем конце галереи вышел неброско одетый худой тип и, сунув руки в карманы, неторопливо направился в сторону гостей.

Джинсы, клетчатая рубашка, простенькие потрёпанные кеды — он резко выделялся на фоне разномастной толпы байкеров и панков, которые поглядывали на него с уважением, смешанным с лёгкой опаской. С ним здоровались, он отвечал лёгкими кивками головы, будто приветствовал вассалов, всем своим видом показывая, что он здесь главный. Боцман всё это время стоял рядом со мной, не желая, видимо, оставлять меня без присмотра — наверное, боялся, что я сейчас полезу на арену.

Я повернулась и спросила:

— А кто этот тощий?

— Это Седой. Хозяин этого цирка и главный распорядитель. Он решает, кто выходит на арену, а кто — идёт домой.

— Распорядитель, значит…

План, что клокотал во мне с момента первого удара Ставра, наконец кристаллизовался. Боль от поражения в бою с Верой, от потери Марка, от собственного бессилия — всё это не исчезло, но сменилось чем-то другим. Холодной, ясной яростью. А ещё уверенностью. Не той, что была раньше — бравой и наивной, — а той, что рождается на дне отчаяния, когда терять уже нечего, кроме последнего шанса. Тело помнило каждый удар, каждый блок, каждый приём.

«Я умею драться», — думала я. — «Я выживала в худших условиях, чем эта бетонная яма».

Я направилась к Седому решительным шагом, чувствуя, как взгляды окружающих цепляются за меня, как за нечто чужеродное. Он беседовал с мужчиной в идеальном чёрном костюме и его спутницей — женщиной в вечернем платье, которое стоило, наверное, больше, чем все ставки за сегодняшний вечер. Заметив моё приближение, Седой не прервался. Он лишь слегка повернул голову, и его бледно-голубые, почти бесцветные глаза скользнули по мне сверху вниз. Взгляд был классифицирующим, будто он видел перед собой не человека, а потенциальный актив. Или проблему.

Когда я встала в шаге от него, он закончил фразу, кивнул собеседникам и обратился ко мне. Голос его был тихим, вкрадчивым:

— Я могу чем-то помочь? Вы, кажется, здесь впервые.

— Да. Я хочу сразиться на арене.

Уголок его тонких, бескровных губ дрогнул — в едва уловимом призраке улыбки с тенью иронии. Его собеседники замерли, их интерес теперь был прикован ко мне полностью.

— С одной рукой? — спросил Седой без насмешки — но с констатацией факта, за которой следовал немой вопрос: «Ты в своём уме?»

— С одной, — кивнула я, глядя ему прямо в глаза. — Хочу проверить, правильно ли я оцениваю свои силы.

В бледных глазах распорядителя мелькнул не интерес даже, а азарт. Холодное, хищное любопытство, как у вирусолога, что рассматривал новый, непредсказуемый штамм. Опасный, но потенциально очень ценный.

— Очень… непосредственно, — протянул он. — Прямота, достойная или ребёнка, или того, кому уже нечего терять. Как тебя зовут?

— Лиза.

— Просто Лиза? Без клички? Без образа? — Он мягко покачал головой. — На арене нужно быть кем-то. Хотя