"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Прекрасно, — Айра держала спину прямой, а лицо скучным. — Просто прекрасно. Сейчас на этот концерт выйдет хозяин кабинета — и что я скажу? Кот? Какой кот? Впервые вижу этого кота.

Заготовка была дрянь. Хуже заготовки был только её собственный рот: однажды при этом человеке он уже открылся сам — и выбрал собаку. Второго зверя их разговор мог не пережить.

Кот, единственный из всех, ничего предосудительного в положении не находил. За всю бурю он поднял веки один раз — оба сразу, вместе с головой, — оглядел шипящую на него кошку с головы до хвоста, без спешки, как оглядывают товар, за который просят слишком дорого. И снова улёгся спать.

Кошка зашипела громче.

Дверь кабинета открылась.

Ректор вышел на порог — без бумаг, только с пером в руке. Посмотрел на кошку. На скамью он толком не посмотрел — скользнул, как по мебели, по Айре и по всему остальному.

— Дисциплина.

Кошка осеклась на полушипе. Постояла дугой ещё мгновение — для достоинства, — потом шерсть на ней улеглась, и она села, обернув лапы заломленным хвостом. Глаза остались круглыми.

Айра изо всех сил держала лицо.

Дисциплина. Кошку зовут Дисциплина. Что за идиотское имя, да, Кот?

— Ваша работа? — спросил ректор, не оборачиваясь к ней, — только кивнул в сторону кошки.

— Нет.

— Жаль, — сказал он. — Было бы хоть какое-то объяснение.

И ушёл к себе, прикрыв дверь. Перо за дверью заработало с того же такта, на котором остановилось.

Кота ректор не заметил. Ректор, который читал даже ведомости первого курса. Айра посидела с этой мыслью, повертела её и убрала на полку к тем, которые решила не думать: полка была прочная, место ещё оставалось. Не заметил и не заметил, не такой уж он и заметный, в конце концов.

Свой час Айра отсидела весь, до донышка. Кошка Дисциплина отсидела его же на подоконнике, не сводя круглых глаз со скамьи, и хвост её время от времени вздрагивал. Кот спал. Из всех троих спокойнее всех в этой комнате был тот, кто в ней даже не значился.

Уходя, она чувствовала спиной два взгляда: один жёлтый, другой — никакой. Кот так и остался дрыхнуть в чужой приёмной.

Черепица ночью была холодной. Днём, в Порог, она грела сквозь одежду, как бок печи, — ночью стала как всё здесь: казённой.

Айра поднялась по водостоку в темноте, на ощупь, за двадцать вдохов. Села на скате, где лежала тогда, — под зубцом парапета, спиной к тёплой трубе. Двор внизу спал. В дальнем крыле горели два окна, и в одном из них, зелёном от чьей-то нити, кто-то платил кровью за науку.

Можно было ещё поверить, что она ошиблась. Что записка ждёт под дверью. Секунды три можно было в это верить.

Под зубцом парапета, прижатый обломком черепицы, лежал бумажный квадрат.

Она развернула его не сразу. Сначала посидела, глядя на двор, и внутри у неё было холодно и правильно — как всегда, когда сходится счёт, который лучше бы не сходился. Крыша была её местом. Единственным во всей академии, не записанным ни в один журнал. Сюда не вела ни одна бумага, ни один свидетель, ни один долг. Здесь она была уверена, что одна.

Виерна знала и это.

Приятно быть умной, — подумала Айра, разворачивая квадрат. — Просто до дрожи приятно.

На бумаге, круглым казённым почерком, стояло одно слово:

«Юст».

Ни печати, ни подписи. Подпись тут была не нужна: подписью было место.

Айра сложила квадрат, убрала за пазуху и ещё немного посидела, привыкая к новой мысли, как привыкают к холодной воде. Мысль была простая: мест, где её никто не видит, у неё больше нет. Может, и не было никогда — просто раньше ей хватало ума этого не знать.

Внизу, через двор, прошла тень — обычная, человеческая, с фонарём: сторож. У всех в академии была своя ночная работа.

Слежка за Юстом оказалась занятием, с которым справился бы слепой ветеран на покое.

Глаза для этой работы не требовались вовсе: утром Юста было слышно от умывален («Кто взял моё полотенце? Оно с меткой! С вышитой!»), в переходе — по шагам, которыми он мерил коридор («строевым», сказала бы Тай), за завтраком — по спору о том, честно ли считать сданную добровольно метку победой. Юст считал, что нечестно. Юст вообще, как выяснилось, стоял за честность во всех её видах — горой, громко и без разбору.

Айра ходила за ним весь день — и работой это можно было назвать с большой натяжкой. Она сидела через два стола, стояла через один прилавок, шла другой стороной перехода. День цели складывался сам, по часам, и часы эти были такие: где орал, о чём орал, кто не выдержал первым.

Свою тень Юст, кстати, тоже искал — тем же способом, каким делал всё остальное: в лоб. Он останавливался посреди перехода и резко оборачивался. Он заглядывал за колонны — по очереди, за каждую. Один раз он гаркнул «АГА!» в нишу со статуей. Статуя выдержала. Айра, сидевшая в трёх шагах на подоконнике, — тоже.

А потом он подошёл к ней сам.

— Слушай, — спросил он в лоб. — Это ты за мной ходишь?

— ...не-е-ет, — сказала Айра чистую правду. — Я тут сижу.

Юст оглядел её: на виду, на подоконнике, с яблоком — самая заметная точка перехода.

— Не ты, — решил он. — Тень бы пряталась. — Он наклонился ближе и понизил голос: — Если увидишь, что за мной кто-то ходит, — скажи мне, а? По-товарищески. А то все кого-то видят, один я ничего не вижу.

— Договорились.

Юст ушёл довольный, унося её честное слово. В день цели легло ещё одно происшествие: «после обеда вёл переговоры со своей тенью. Успешно».

Скучать ей не давала и остальная академия.

К обеду о задании Тени знали, кажется, все, даже те, кто и не думал оказаться вовлечённым в подобный спектакль. Никто не знал главного — кто за кем, — и потому смотрели на всех сразу. Первокурсников Тени провожали глазами, как провожают жуликов на ярмарке: с опаской и надеждой на представление. У стойки, где нынче разливали уху, двое старших, не понижая голоса, ставили медяк на то, что «близнецы