Голоса времени - Джеймс Грэм Баллард

Вечер укутал виллу вуалью тени, протянувшейся шлейфом до самой равнины. Горизонт стал единым целым с небесами. Хаммерклавир умолк, и Сады Благовременья застыли в беззвучии, непоколебимом и холодном.

Аксель задержался на несколько мгновений, пересчитав взглядом оставшиеся цветы. К нему через террасу уже шла графиня – он обернулся поприветствовать ее. Парча ее вечернего платья тихо шуршала на резных плитах дорожки.

– Какой прекрасный вечер, – тихо произнесла она.

Ее голос звучал с чувством – так, будто она лично благодарила графа за большую, умиротворенно-величественную тень на спокойных лугах, за это концентрированное вечернее великолепие. Ее глаза были яркими и умными, волосы, забранные за спину, были прихвачены у шеи драгоценной серебристой оплеткой. Вырез ее платья открывал длинную тонкую шею и подчеркивал высокий подбородок. Аксель посмотрел на жену с нежностью. Он протянул ей руку, и вместе они спустились по лестнице в Сады.

– Один из самых долгих вечеров этого лета, – промолвил граф Аксель. – Сегодня я срезал прекрасный цветок, один из лучших, настоящее сокровище. Быть может, нам повезет и его хватит на несколько дней. – Граф нахмурился, когда его взгляд невольно зацепил оградительную стену – и тех, от кого эта стена берегла его с графиней.

– Как они там? – спросила она.

– Мне кажется, их ход ускорился.

Графиня ободряюще улыбнулась и крепко сжала его руку.

Им обоим было ясно: Сады умирают. Три ночи спустя – гораздо раньше того срока, на какой Аксель втайне надеялся, – им пришлось сорвать еще один Благоцвет.

По привычке, заняв свой наблюдательный пост, он оценил обстановку. Армада заняла уже больше трети равнины – за арьергардом до самых дальних далей разлилась зловещая человеческая масса. Графу почудился угрожающий рокот их неумолимой поступи – то и дело сопровождающийся воинственными выкриками и ратными песнопениями; но он решил, что виной всему сверх меры разыгравшееся воображение. К счастью, графиня сегодня снова играла на хаммерклавире, и богатый на контрапункты узор «Фуги» Иоганна Себастьяна Баха витал над террасой, наступая на горло угрюмой песне подступающей орды.

От виллы до горизонта равнина образовывала четыре «волны». Гребень каждой был отчетливо виден в косых лучах солнца. Аксель в свое время пообещал себе никогда не утруждать себя их пересчетом, но число было слишком мало, чтобы остаться неведомым, особенно когда оно столь очевидно отмечало продвижение Армады.

В этот вечер фронтовые массивы миновали первый хребет и почти поравнялись со вторым. Их оказалось больше, много больше, чем казалось прежде, этих варваров – все ряды, что он видел до недавнего времени, были лишь жалкой толикой нашествия, одним из множества аналогичных корпусов в огромном построении. Занимая территории с той же скоростью, Армада, не ровен час, усеет каждый квадратный метр окрестных земель своей людской чумой. А ведь всяко должны быть еще и осадные орудия, и боевые машины. Аксель прищурился, высматривая их, но Армада, как и всегда, казалась аморфной и дезорганизованной. У нее не было ни штандартов, ни знамен, ни барабанщиков, ни горнистов. Угрюмо склонив головы, орда продолжала попирать небосвод.

Внезапно, незадолго до того, как Аксель отвернулся, передний ряд толпы появился на вершине второго хребта и спустился на равнину. Граф пораженно отмечал невероятные расстояния, которые Армада покрывала, будучи вне поля зрения. Теперь численность вражеских войск удвоилась – он мог поклясться в этом перед Создателем.

Поспешно спустившись с террасы, он не глядя протянул руку к ближнему Благоцвету и сорвал бутон со стебля. Плотный свет вновь окутал его. Когда цветок превратился в ледяную жемчужинку в ладони графа, он облегченно вздохнул. Поверхностного взгляда на равнину хватало, чтобы понять – Армада снова откатилась за горизонт.

За горизонт, что был намного ближе – ужасно ближе, – чем раньше. По сути, то, что граф Аксель наивно именовал «горизонтом», было лишь самым дальним, самым первым хребтом.

Когда графиня присоединилась к нему и они отправились на вечернюю прогулку, он ничего не сказал ей о том, что видел. Но беспокойство, спрятанное под маску беспечности, не укрылось от нее, и потому она делала все возможное, дабы приободрить супруга. Они сошли вниз по лестнице, и она обвела рукой Сады Благовременья:

– Разве они не прекрасны, Аксель? Здесь еще так много цветов.

Аксель кивнул с улыбкой, тронутый столь наивной поддержкой. Еще так много цветов. Не просто «много», но «еще много» – уже и она прекрасно понимала, что конец неотвратим. На самом деле от сотен цветов, что некогда произрастали в Садах, осталась дюжина-другая. Иные были немногим больше ростка, и только три-четыре представляли собой совершенно зрелые растения. Когда они подошли к озеру, он, отрешившись от шелеста подолов платья графини, разносившегося над прохладной водной гладью, попытался решить, срезать ли сначала самые большие цветы или же оставить их на черный день. Объективным решением виделось дать молодым Благоцветам время вырасти и созреть – тогда в последнем отступлении у него на руках будет больше сильных, налитых временем бутонов. С другой стороны, граф понимал, что в самом деле не имело значения то, какую из двух тактик он изберет; Сады скоро умрут, а маленьким цветкам потребуется для накопления сил больше времени, чем можно дать. На протяжении всей своей жизни он ни разу не замечал ни единого доказательства роста Благоцветов. Самые крупные из них всегда, сколько граф себя помнил, были зрелыми.

Взойдя на резной мостик, они с женой стали разглядывать собственные отражения в темных застойных водах. Отсюда Армада не была видна, скрытая заборами, и душа Акселя обретала желанные крупицы непродолжительного упокоения.

– Аксель, – произнесла графиня, посерьезнев. – Перед тем как Сады погибнут… ты дашь мне право сорвать последний цветок?

– Конечно, любовь моя, – печально ответил он, все поняв. – Конечно.

И далее, вечер за вечером, он рвал остатки Благоцветов, не считая, не трогая лишь крохотный бутон-одиночку, притаившийся в низине террасы. Этот малютка был посвящен его супруге. Граф ничего не планировал, ничего не распределял – если того требовала Армада, он срывал по два-три небольших цветка за раз. Нашествие покрыло уже и второй, и третий холм. Воинам, сбившимся в нестройные шеренги, не было числа. Теперь граф слышал их глас еще четче, и их невежественность, их абсолютная отстраненность и бессмысленность произносимых ими слов повергала его в ужас. Катившимися осадными орудиями, которые наконец-то прорисовались в общем потоке, никто не управлял – их просто бездумно волокли вперед. Никто в этом варварском море не осознавал направления всеобщего движения – просто каждый отдельно взятый ратник слепо тащился вперед, ориентируясь