Голоса времени - Джеймс Грэм Баллард

Каждая из комнат, куда я заходил, чутко реагировала на мое появление, я ощущал чьи-то долго подавляемые эмоции, в любую минуту готовые взорваться и обрести выход. Склонив голову к плечу, я вслушался – и до меня донесся нежный женский шепот или слабый шорох одежды, как будто в комнате была невидимая мне дама в кринолине. Мне даже показалось, будто в углу промелькнула чья-то тень. С каждым прошедшим мигом тут все неуловимо менялось – стабильным оставалось лишь ощущение таинственной тревоги.

– Говард, тебе не кажется, что тут как-то жутковато? – тихо обратилась ко мне Фей, касаясь моего рукава.

– Зато интересно. Неделька пройдет – и все здесь станет по-нашему. Только мы и наши глубокие внутренние миры…

Фей нервно пожала плечами.

– Нет, знаешь, мне это не по душе. Давай просто найдем обыкновенный дом – пускай мистер Стамерс поможет.

– Но это ведь Алые Пески, а не скучные городские окраины. Здесь всегда и везде жили уникальные, яркие личности…

Я взглянул на Фей и будто увидел ее совершенно новым взглядом – нежное овальное лицо, детский рот и подбородок, белокурую челку, падающую на испуганные глазки, вздернутый носик. Тут я до боли остро осознал, что она – обычная женщина из провинциального городка, мечтающая о жизни в экзотических Алых Песках, но совершенно не представляющая, что это будет за жизнь. Обнимая ее плечи, я подумал о том, как легко было бы найти что-то более простое и уютное, где не нужно было прикидываться кем-то, кем ты не являешься. Стамерс уже ждал нас, и я почувствовал, что наше решение покинуть дом его не удивило. Он пробормотал что-то и отключил дом, после чего сбежал по лестнице.

– Есть такие дома, – заметил он, – принадлежат призракам навечно. Не всякий, вы уж поверьте, захочет делить кров с призраком Глории Тремейн. Не самое доброе соседство.

Тут я встал как вкопанный – меня проняло.

– Глория Тремейн? Но здесь написано, что дом принадлежит Эмме Слэк!

– Все верно. Настоящее имя Глории – Эмма Слэк. Я не хотел вас посвящать в это, хотя вся округа в курсе. Мы не слишком подсвечиваем Глорию, когда предлагаем этот дом. Иначе никто под его своды и шага не ступит.

– Глория Тремейн? – оживилась Фей. – Та кинозвезда, застрелившая мужа, знаменитого архитектора, если не ошибаюсь? Да ведь ты же сам защищал ее в суде – помнишь?

Пока Фей забрасывала агента оживленными вопросами, я повернул голову и увидел озаренную солнцем лестницу, ведущую в гостиную, и вспомнил события десятилетней давности: шумный судебный процесс, увенчавшийся оправдательным приговором, оставивший знак в жизни целого поколения беспечных и безразличных отпрысков тучных времен. Хотя жюри признало Глорию Тремейн невиновной, все были уверены, что она хладнокровно убила своего мужа, архитектора Майлза Вандена Старра, выстрелив в него, пока тот спал в своей постели. Единственное, что спасло ее от наказания, – талант и красноречие адвоката, Даниэля Хэммета. Я, тогда еще начинающий юрист, выступал помощником Хэммета на том процессе.

– Конечно, помню, я был причастен к защите. Много воды с тех пор утекло, – произнес я, придав голосу наигранную безразличность. – Подожди меня в автомобиле, дорогая, пока я уточняю несколько моментов.

И, не дав ей возразить, я бросился по лестнице на веранду и с шумом захлопнул стеклянную дверь. Белые стены, окружающие бассейн, казались мертвыми, будто время замерло между ними навсегда. Вода в бассейне стала неподвижной. Глядя сквозь ее мутное зеркало, я увидел внизу Стамерса и Фей, ожидавших меня у машины. Они казались мне фрагментом из фильма о моем будущем, и я произнес в никуда, ввысь, обращаясь к кому-то незримому: «Да смени же этот кадр, переключи сцену».

В течение трех недель с момента начала процесса я оккупировал адвокатский стол и устраивался в непосредственной близости от подсудимой. Ее лицо, напоминающее маску, и пронзительный взгляд, направленный на свидетелей – шофера, полицейского, врача, соседей, сбежавшихся из-за выстрела, – навсегда запечатались в моей памяти. Глаза ее были лишены каких-либо эмоций или реакции на происходящее, словно она была загадочным экзотическим пауком в кольце обвиняющих жертв. Призывая к ответу, эти жертвы нить за нитью рвали паутину – а она сидела в ее центре, невозмутимая и спокойная, предоставляя адвокатам карт-бланш… Все та же Снежная Королева, чей образ не сходил с экранов мира пятнадцать долгих лет! Пожалуй, именно манеры и спасли ее в последнюю минуту, поставив в тупик и обескуражив присяжных. Признаться, к концу третьей недели я потерял всякий интерес к судебной тяжбе. Само собой, я помогал Хэммету с бумагами, по его отмашке то и дело открывал-закрывал его красный дипломат – Хэммет утверждал, что это прекрасный способ в нужную минуту сместить фокус внимания присяжных. Сам же я не сводил глаз с Глории Тремейн, тщетно стараясь выискать какой-нибудь человеческий изъян в этом лице-маске, понять, кто же передо мной. Видит бог, в то время я был просто неоперившимся юнцом, беспамятно втрескавшимся в образ, созданный кинорекламой. Но я искренне верил, что влюблен, – и когда суд присяжных вынес оправдательный приговор, для меня Земля вновь закружилась по предписанной ей орбите.

То, что правосудие было попрано, не имело никакого значения. Хэммет, как ни странно, считал Глорию невиновной. Как и многие успешные адвокаты, он строил свою карьеру на принципе обвинения виновных и защиты невиновных – так он был уверен в достаточно высокой доле успехов, что создавало ему репутацию блестящего и непобедимого адвоката. Когда он защищал Глорию Тремейн, большинство адвокатов думали, что его склонила к отступлению от принципа роскошная взятка от ее студии, но на самом деле он добровольно взялся за это дело. Возможно, Хэммет тоже работал с тайным пристрастием.

Конечно, больше я Глорию не видел. Как только ее следующая картина благополучно вышла в прокат, студия ее бросила. Позже она ненадолго объявилась в розыск по обвинению в употреблении наркотиков после аварии, а затем канула в безвестность больниц для алкоголиков и психиатрических отделений. Когда она умерла через пять лет после этого, немногие газеты уделили ей больше пары строк.

Внизу Стамерс нетерпеливо нажал на клаксон. Пришла пора возвращаться. Я медленно обошел комнаты, обводя взглядом пустую спальню, гостиную, зачем-то провел рукой по гладкой поверхности стен. Понадобилось огромное усилие воли, чтобы память вернула мне все, что я помнил о Глории. Какое счастье теперь – ощущать ее присутствие в каждом уголке, каждой клеточке этого дома, сохранившего ее облик и потому казавшегося таким близким. Даже призрак ее мужа не сможет быть помехой. Да, той Глории Тремейн, моего кумира, уже нет