Голоса времени - Джеймс Грэм Баллард

на береговую дорогу, проходившую по верхушке континента, через Тунис и Алжир к трансатлантическому туннелю в Касабланке, разогнал «ягуар» до 120 и понесся сквозь прохладную ночь. Напитанный солью морской воздух впивался в шестидневный загар. За окном мелькали пальмы. Откинувшись на спинку сиденья, он едва не пропустил девушку в белом плаще, махавшую со ступенек отеля в Эль-Аламейне, но все же остановился под ржавеющим неоновым знаком.

– Тунис? – крикнула девушка, оборачивая мужской плащ вокруг тонкой талии и откидывая за плечо длинные черные волосы, постриженные по моде, популярной на Левом берегу.

– Тунис – Касабланка – Атлантик-Сити, – крикнул в ответ Грегори, протягивая руку к пассажирской дверце. Устраиваясь поудобнее среди газет и журналов, она сунула за сиденье желтый чемоданчик. Машина с ревом сорвалась с места. На мгновение в свете фар мелькнул патрульный автомобиль Объединенного мира, припаркованный под пальмами у входа на военное кладбище. Грегори невольно моргнул и вдавил в пол педаль газа. Лишь убедившись, что дорога свободна, он отвел глаза от зеркала заднего вида.

На 90 милях в час он расслабился и, снова ощутив предупредительный сигнал, посмотрел на девушку. Вытянутое меланхоличное лицо и серая кожа – как у любого деми-битника, но было что-то в ее ритмах, вялом тонусе лица и безжизненных глазах и рте, что вызвало у него беспокойство. Под полой плаща он заметил юбку в голубую полоску, очевидно, часть какой-то формы, но и юбка, и весь прочий наряд выглядели на ней странно и неуместно. А когда она сунула журналы в бардачок, Грегори увидел на левом запястье самодельную повязку.

Девушка поймала его взгляд и улыбнулась – слишком широко и беззаботно – и, сделав явное усилие над собой, включилась в светскую беседу.

– «Пари вог», «Нойе франкфуртер», «Тель-Авив экспресс» – определенно не сидится на месте. – Она достала из нагрудного кармана пачку «Дель Монтес» и завозилась с большой латунной зажигалкой как с чем-то непривычным. – Сначала Европа, потом Азия, теперь Африка, с континента на континент. – Она помолчала, потом неуверенно добавила: – Кэрол Стерджон. Спасибо, что взяли.

Грегори кивнул. Повязка на тонком, худеньком запястье понемногу сползала вниз. Интересно, из какой больницы он сбежала? Может быть, из «Кэйро дженерал», где все еще носили старомодную английскую форму. Он поставил бы десять против одного на то, что чемоданчик набит фармацевтическими образцами какого-нибудь беспечного коммивояжера.

– Позвольте спросить, вы куда направляетесь? Сезон уже закончился.

Девушка пожала плечами.

– Куда глаза глядят. Каир, Александрия… ну, сами знаете. Хотела посмотреть на пирамиды. – Она откинулась на спинку кресла, слегка коснувшись его плеча. – Красота. Самые древние штуки на земле. Как они там говорят, «прежде, нежели был Авраам, Я есмь»[31].

Машину тряхнуло на неровности, и из-под рулевой колонки выскользнули водительские права Грегори. Девушка наклонилась прочитать, что там написано.

– Не возражаете? До Туниса путь долгий… Чарльз Грегори, доктор медицины… – Она неуверенно пошевелила губами, повторяя имя про себя, потом вдруг вспомнила: – Грегори! Доктор Чарльз Грегори! Это же вы… Мюриель Бортман, утопилась в Ки-Уэсте. Вас еще осудили…

Девушка не договорила и нервно уставилась в ветровое стекло.

– У вас хорошая память, – негромко сказал Грегори. – Я уж думал, что никто и не помнит.

– Конечно, помню, – голос ее упал до шепота. – Только безумцы могли так поступить с вами.

Следующие несколько минут из нее изливался поток сочувствий вперемешку с разрозненными деталями из ее собственной жизни. Грегори старался не слушать и, сжав руль так, что побелели костяшки пальцев, старательно выбрасывал из головы все, о чем она напоминала.

Он почувствовал приближение паузы – такое случалось всегда.

– Скажите, доктор… Надеюсь, вы простите, что я спрашиваю… после принятия «Закона об интеллектуальной свободе» на помощь рассчитывать трудно, приходится быть осторожной… вы, конечно, тоже… – Попутчица нервно рассмеялась. – То есть я имею в виду…

Своей нервозностью она будто вытягивала из него силы.

– …вам нужна психиатрическая помощь, – отрезал он, разгоняя «ягуар» до 95 километров в час и снова заглядывая в зеркало заднего вида. Дорога была пуста, и бесконечные пальмы убегали в ночь.

Девушка поперхнулась сигаретой, и зажатый между пальцами окурок превратился в размякший огрызок.

– Ну, вообще-то не мне. Одной близкой подруге. Поверьте, доктор, ей действительно нужна помощь. Ей все безразлично, никакого интереса к жизни не осталось, смысла ни в чем не видит.

– Скажите ей, пусть смотрит на пирамиды, – жестоко отозвался он.

Попутчица иронии не заметила и тут же быстро заговорила:

– Да она смотрит. Осталась в Каире. Я обещала найти ей кого-нибудь. – Девушка повернулась и внимательно, даже изучающе, посмотрела на Грегори, а потом, подняв руку, поправила волосы. В синем свете пустыни она напомнила доктору тех мадонн, которых он видел в Лувре через два дня после освобождения, когда, выйдя из грязной, мерзкой тюрьмы, бросился на поиски самого прекрасного в мире, тех тринадцатилетних с серьезно-торжественными лицами, благословенных высшей красотой, что позировали и Леонардо, и братьям Беллини. – Подумала, может, вы кого-то знаете.

Он сдержался и покачал головой:

– Нет, не знаю. За последние три года растерял все контакты. Да и в любом случае это запрещено законами об интеллектуальной свободе. Знаете, что будет, если меня поймают на психиатрическом консультировании?

Словно окоченев, девушка смотрела прямо перед собой, на дорогу.

Грегори щелчком выбросил окурок и поддал газу. Воспоминания последних трех лет, подавить которые он надеялся этой 10 000-мильной гонкой, нахлынули вновь. Три года на ферме при тюрьме возле Марселя. Три года в диспансере, где приходилось лечить золотушных рабочих и моряков, даже проводить незаконные сеансы с полицейским капралом, который не мог удовлетворить свою жену. Три горьких года, чтобы понять, что ему никогда уже не позволят заниматься тем единственным делом, в котором он мог полностью себя реализовать. Мозгоправ или целитель неуспокоенных, каким бы титулом его ни награждали, теперь психиатр ушел в историю, вступив в ряды некромантов, колдунов и прочих адептов темных знаний.

«Закон об интеллектуальной свободе», принятый десятью годами ранее ультраконсервативным правительством Объединенного мира, прямо и недвусмысленно запретил эту профессию и освятил право каждого быть при желании безумным – с условием, что он несет полную гражданскую ответственность за любые нарушения закона. Здесь-то и крылся подвох, скрытый смысл «Закона об интеллектуальной свободе». То, что началось как широкая реакция против «подсознательной жизни» и неконтролируемого расширения техник массового манипулирования для достижения политических и экономических целей, быстро обернулось систематическим наступлением на психологическую науку. Сверхтерпимые суды с их попустительством правонарушителям, псевдопросвещенные реформаторы уголовного права, «жертвы общества», психолог и его пациент – все оказались под жестоким ударом. Стремясь избавиться от собственной неудовлетворенности и найти подходящего козла