"Фантастика 2026-182". Компиляция. Книги 1-31 - Татьяна Петровна Крылова

class="p1">Дмитрий стоял у открытого окна пульмановского вагона и курил. Затягивался с наслаждением — как долго он не видел хороших папирос! Когда служил у полковника Вакулевского, дымил в основном дешевой «Ниной» (более дорогих — не достать), потом, в плену у японцев, приходилось пользоваться их слабыми, вонючими сигаретами «Токио» и «Рассвет над Фудзи» (иных просто не имелось), и вот теперь он, наконец, затягивается настоящей «Северной Пальмирой» — лучшими российскими папиросами. Их в России с удовольствием курили все — от солдата (если есть возможность купить — дороговаты все-таки) и до генералов.

Курил и иногда тихо, вполголоса затягивал ставший опять весьма популярным «Марш сибирских стрелков» на слова писателя Владимира Гиляровского: «Из тайги, тайги дремучей, от Амура от реки, молчаливой, тёмной тучей шли на бой сибиряки. Нас сурово воспитала молчаливая тайга, бури грозного Байкала и сибирские снега…» В той, другой своей действительности он знал эту песню под иным названием — «Марш приамурских партизан», и начиналась она так: «По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед, чтобы с боем взять Приморье, белой армии оплот», а заканчивалась: «Разгромили атаманов, разогнали воевод, и на Тихом океане свой закончили поход».

«Тридцать с лишним лет прошло после создания „Марша сибирских стрелков“, — думал Дмитрий, — тогда было другое время и другая война, а вот, смотри-ка, опять он стал очень популярным. Да, хорошие песни никогда не умирают и никогда не стареют. Времена меняются, слова могут стать другими (хотя и говорят, что из песни слова не выкинешь!), но смысл по-прежнему всем близок и понятен. Вот потому и поют».

Он услышал этот марш (в старом, исконном своем варианте, разумеется) совсем недавно на одной из небольших станций, когда их пассажирский экспресс остановился напротив воинского эшелона. В теплушках сидели солдаты — их везли в сторону границы с Маньчжурией, на новую войну. Обычные русские парни и мужики, самая соль земли, пехота, царица полей. Сидели, тоже курили и ждали, когда эшелон отправят дальше, и пели эту песню, причем так искренне и проникновенно, что брало за душу.

Дима смотрел на них из окна купе-салона и думал, что им очень скоро придется столкнуться с крайне опасным и очень сильным противником, японцами, и наверняка многих из них убьют, ранят или искалечат (бои шли жестокие, жаркие, кровавые)¸ но ни печали, ни уныния на лицах он не увидел. Наоборот, была написана суровая решительность: все были настроены серьезно — надо дать, наконец, этим наглым самураям по голове, чтобы больше не лезли никуда, ни к нам, ни к монголам….

А то вон чего затеяли — захотели захватить чужую землю! Сначала оттяпают кусок у наших друзей-союзников, монголов, а потом что, к нам полезут? В нашу Сибирь, на наш Дальний Восток? Как это было совсем недавно всего пару десятилетий назад, во время безумной и кровавой Гражданской войны? С трудом тогда от них избавились, прогнали прочь на их острова…

…Конечно, мы, россияне, люди не жадные, если надо, можем выделить на каждого их солдата и офицера два аршина в длину и один в глубин… В крайнем случае даже прибавим еще по пол-аршина на каждого — от щедрот своих. Берите, пользуйтесь¸ не жалко! Пусть вам будет удобно лежать в нашей сибирской земле! Но для начала мы постараемся закопать вас в монгольской — сухой, жаркой и безводной…

…За окном уже стояла глубокая ночь, ничего не видно. Впрочем, на что там глядеть-то? Сопки, реки, распадки, бесконечная тайга и очень редко — маленькие станции и полустаночки. Насмотрелся он уже на них, что называется, досыта. Как верно заметил Косу Дзиро — деревья, деревья, деревья, деревья… Это, конечно, лучше, чем буро-серая, крайне однообразная монгольская степь (барханы, зыбучие пески, солончаки и колючие кустарники), но тоже со временем надоедает.

Экспресс мчал его домой: сначала он доедет по КВДЖ до Читы, потом, по Транссибирской магистрали, — до Иркутска, а там пересядет в пассажирский самолет и полетит в Петербург. «Сикорский-109», новый российский лайнер, берет на борт более шестидесяти человек и совершает дальние перелеты — до полутора тысяч верст без посадки! Он с большим комфортом доставит его в Казань, а после дозаправки возьмет курс уже на Петербург, на столицу, где его давно и с нетерпением ждут: и отец, Михаил Михайлович, и брат Георгий, и другие родственники, а еще — многочисленные друзья, приятели, знакомые…

Впрочем, тут же поправил себя Дмитрий, они ждут Митю Романова, в чьем теле он неожиданно для себя оказался, и даже не подозревают, что это теперь совершенно другой человек. С другим характером, взглядами и жизненными принципами. И ему¸ судя по всему, придется долго играть эту роль — наверное, всю жизнь, иначе он рискует оказаться (если вдруг начнет говорить правду) в каком-нибудь тихом загородном пансионате, где за ним будут круглосуточно присматривать доктора и санитары. А ему это надо? «Нет, — ответил сам себе Дима, — это нам совсем ни к чему. Слишком еще много незаконченных дел, чтобы тратить время на что-то другое и кому-то что-то доказывать. И уж тем более не хочется прослыть сумасшедшим и провести долгие годы в качестве пациента психбольницы».

Во-первых, он должен как можно скорее встретиться с государем-императором и военным министром графом Милютиным, рассказать им то, что удалось узнать в японском плену (это крайне важно!), во-вторых, он хочет вернуться в действующую армию и снова попасть в Маньчжурию, где сейчас наши войска готовятся к генеральному наступление (он же боевой офицер, в конце концов!), и, в-третьих, надо кое с кем рассчитаться за то, что ему пришлось пережить у японцев. Долг, как известно, платежом красен.

Россия воюет с Японией (формально — с империей Маньчжоу-го, что, по сути, одно и то же), и он должен быть на передовой, среди своих боевых товарищей. Хотелось бы, конечно, попасть опять в Первую механизированную бригаду генерал-майора графа Бобрянского (к «бобрятам», как их называют в армии), возглавить танковый батальон, но, в принципе, он готов служить и в любом другом месте, лишь бы это была боевая часть, а не тыл. И не штаб армии где-нибудь в тридцати верстах от фронта…

В дверь купе вежливо постучались, вошел Дзиро Косу — его личный переводчик, секретарь, денщик и слуга (всё в одном лице). После побега из японского плена они теперь связаны одной судьбой… Дзиро низко поклонился, спросил, не нужно ли чего его высочеству, не приготовить ли чаю, не принести ли закусок? Японец говорил по-русски очень хорошо, бегло,