Фантастика 2026-158 - Максим Арх

фронта когорты Легиона были отведены за пределы зоны распространения заразы, то соединение под командованием трибуна и кавалера Аристарха Никоновича Забубеева этой зоны никогда и не покидала. Потому что уйти отсюда означало отдать врагу Кашканар, что было неприемлемо ни по каким соображениям, ни под каким соусом. Даже не обсуждалось. Справедливости ради здесь надо отметить, что чужие, духи, как их тут называли, не слишком-то и рвались завладеть горой, ограничиваясь беспокоящими ударами по передку да редкими вылазками эфемерной пехоты. Чем обуславливалась такая их сдержанность, было не ясно. Имелось предположение, что враг готовит на этом направлении мощное наступление, и потому бережет до поры силы. У Сержа же, основанная на рассказе Геши Хлебчикова, имелась своя точка зрения, которой он до поры ни с кем не делился. Если Брешь затянется по естественным причинам, то, как говорится, и слава Богу. Туда ей и дорога! А если нет? Если те, из Призрачного Дома во главе с директором Тукстом найдут способ перекинуть сюда свои генераторы поля, и все начнется с новой силой? Что тогда? Зачем расхолаживать и обнадеживать попусту личный состав. Его же и обвинят потом в дезинформации, или еще в чем похуже. Нет уж, решил Серж, берясь за рукоятки ПНБ и приникая к окулярам, хватит с меня подозрений, расследований и допросов. Будем наблюдать, вот что. Отслеживать. И наматывать. Он вздохнул, сожалея в глубине души об утраченных усах. На что вот наматывать?

Каждая кочка в распростертой ниже холма пади была видна с потрясающей четкостью. Ощущение было таким, будто сам, лично склонился над ней и рассматриваешь. Восторг, да и только. Который уже раз Серж разглядывал в прибор местность перед холмом, и обязательно испытывал именно это чувство. Стыдно, ей-богу, восторгаться, как мальчишка. Ага, мальчишка. А вместе с тем он чувствовал, что за проведенный на передовой месяц повзрослел так, словно прожил еще одну жизнь. Заматерел. И странным теперь казалось ему, каким легкомысленным и легковесным был он там, в Сосновом Бору. Даром, что капитан и любимец женщин. Поэтому теперь он старался скрывать эмоции, тем более рядом с таким человеком, как Тагази. Он навел трубы на трактор, снова удивился его расположению – почему он поехал прямо на холм? – и стал разглядывать панораму. Сила оптики позволяла увидеть бурундука в траве, но ему никто на глаза не попадался. А так хотелось поймать в объектив чужого и хоть разглядеть-то его как следует. Но чужие прятались от посторонних глаз, так что порой даже казалось, что они лишь плод больного воображения. Однако продолжали прилетать с той стороны посланники смерти, забирая дань, и волей-неволей приходилось ко всему относиться серьезно.

– Что притих? – спросил он, не отрываясь от прибора, находившегося рядом Тагази.

– Слушаю, – отвечал низким голосом спокойный, как Чингисхан в гареме, гоплит.

– Что слушаешь? Я же молчу.

– Пространство слушаю. А ты правильно делаешь, что молчишь, – молчание золото.

– Правда? Многие бы с тобой поспорили.

– Нечего спорить, это не мои слова. Но я с ними согласен.

– Догадываюсь. Что у тебя за имя такое?

– А что, нормальное имя. Русское. Тагазимула, если полное.

– Татарское же, почему говоришь, русское?

– Да все мы... Если не от одного корня, так ветками давно переплелись и стволами срослись. Кстати, и генетики говорят, что татары от русских не так уж и далеки. Родня мы, а имя не совсем татарское, если разбираться. Можешь звать меня Толиком, если тебе так удобней, я не обижусь. Многие так и делают.

– Иные кличут тебя Сократом.

– Это другое, это не имя, скорей – определение.

– Чем заслужил?

– Склонностью к рассуждениям, видимо. В свободное от службы время.

– О чем же?

– О жизни, взводный. О чем еще должен иметь суждения мужчина моего возраста? Ты там не высовывайся, повнимательней, хорошо? А то окошко маленькое, если что влетит, я прикрыть не успею.

– Ладно, ладно...

– Вот ты говоришь: Кашканар...

– Я говорю?

– Ты говоришь.

– Ничего я не говорю.

– Ну, говорил. Кто-то говорил, все равно. Не важно. Вот, все говорят: Кашканар. А что – Кашканар? Думаешь, просто гора? Гора и все?

– Гора, да. А что еще?

– Ээээ... Вот я тебе расскажу. Среди местных, а я тоже ведь в какой-то степени местный, существует предание о народе, который в стародавние времена жил на склонах этой горы, в этих самых местах. Город у них здесь был, или большое поселение. А по пади внизу, в которой трактор застрял, протекала река, достаточно полноводная, чтобы по ней лодки плавали. Эта река ниже по течению, видимо, в Харь-Бирь впадала. Такая география. Нормально те люди жили, сказывают, в достатке. Благоденствовали. В лесах полно дичи водилось, в реке рыбы. Грибы, орехи, ягоды всякой полно. В общем, все, что нужно для жизни, им давала природа. Но не это главное.

– Что же главное?

– Главным их богатством была гора. Кашканар, да. Сказывают, имелся в горе рудник, и добывали в нем серебро. Достаточно, чтобы делать на продажу из добытого серебра украшения и всякие другие вещи. Так что жили в городе рудокопы, металлурги и ювелиры. Ремесленники, за счет ремесла своего процветали. По реке на лодках купцы приплывали, привозили все, что местным нужно было, а увозили то, что они предложить могли. Торговля тоже процветала. Тогда, говорят, и климат здесь другой был, более сухой и теплый, так что, помимо прочего, верблюды здесь водились, и ходили туда-сюда караваны.

– Прямо идиллия. Глава из истории Древнего мира, из учебника.

– Тогда уже из Истории средних веков.

– Да все равно. Интересно.

– Однако, это местное сказание. И идиллия скоро закончилась.

– От чего это?

– А вот никто не знает. Что-то случилось, появился враг, от которого они ни отбиться, ни откупиться не могли. Решили уходить. Но куда уходить? То ли не могли придумать, куда, то ли посчитали, что ненадолго, то ли уже заранее все приготовили, потому что ждали нашествия, – а, скорей, все сразу – в общем, ушли они в гору, в рудник, со всем своим скарбом и домашними животными. Ушли, и вход за собой завалили, чтобы враги не проникли следом. Один верблюд заартачился, не захотел лезть под землю, поэтому его оставили. Верблюд далеко не ушел, потыкался по округе, помыкался, потом забрался на гору, да и окаменел там от тоски и печали.