Вернуться в 80. Часть 5 - Игорь Перах

Зачем эти встречи, эти ужины, эти разговоры?

А следом шёл второй вопрос, ещё хуже первого: а чего ты, собственно, сам хочешь?

Вот на нём я и застрял. Потому что ответа у меня не было.

Я двадцать пять лет знал, чего хочу. Заработать. Обеспечить. Успеть.

А потом всё это случилось. И оказалось, что дальше в инструкции ничего не написано.

В итоге я сделал то, на что раньше не решился бы никогда.

Просто взял и закрыл терминал.

Не в один день, конечно, — переводил капитал в спокойные бумаги постепенно, месяца три. Но бесповоротно.

А потом собрал сумку и уехал.

Наездился по России, объехал бывшие республики, улетел в Азию. Вьетнам, Филиппины, потом ещё дальше.

И вот там начало потихоньку отпускать.

Я мог часами стоять где-нибудь на горе, подставив лицо солнцу, и смотреть на рисовые террасы до самого горизонта. Просто стоять и смотреть.

И спрашивать себя: этого ты хотел?

Ответа не приходило. Но суета внутри понемногу утихала, и я двигался дальше.

В пятизвёздочных отелях я принципиально не останавливался.

Не из экономии — денеги были Просто в дорогих гостиницах всё одинаковое. Что в Москве, что в Ханое: тот же мрамор, те же улыбки, тот же кондиционированный воздух. Ты вроде бы уехал за десять тысяч километров, а на самом деле никуда не уезжал.

Я брал напрокат раздолбанный мопед и гонял по пыльным дорогам. Ел уличную еду, сидя на пластиковом табурете сантиметров тридцати высотой, рядом с местными работягами.

И вот там, на этом идиотском табурете, с миской супа за доллар, я впервые за много лет почувствовал вкус.

Настоящий. Острый, вкусный, сытый.

Я сидел, обливался потом, вытирал лоб бумажной салфеткой и думал: господи, да я же просто ем суп. И мне хорошо.

Двадцать пять лет — и вот это оказалось ответом.

Скажу честно: потом я не раз жалел, что рубанул с плеча.

Особенно первый год. Я мог часами сидеть перед экраном, гипнотизируя графики. Смотреть на свечи, на объёмы, видеть точки входа — вот здесь, вот сейчас, вот эта бумага пойдёт.

Руки сами тянулись к клавиатуре.

Это сладкий яд. Кто хоть раз сидел в рынке всерьёз, тот поймёт: такого азарта, сравнимого с этим, нет вообще нигде. Ни в казино, ни в спорте, ни в чём.

Но каждый раз, когда рука тянулась, перед глазами всплывало то самое утро.

Когда я проснулся и не захотел вставать.

Я делал вдох, захлопывал крышку ноутбука, отходил к окну и повторял себе одну фразу.

Я хочу жить. По-настоящему.

И постепенно выяснилась удивительная вещь.

За пределами твоих амбиций существует огромный настоящий мир.

Собственные планы и гонка за результатом строят вокруг тебя прочную клетку. Причём ты строишь её сам, добровольно, и ещё гордишься тем, какая она получается красивая.

А потом оказывается, что деньги — это просто вода. Приходит, уходит, снова приходит.

А один тихий вечер дома, когда все свои рядом и никуда не надо ехать, стоит дороже любой самой пафосной тусовки.

Мне понадобилось пятьдесят пять лет, чтобы это понять.

Так вот.

Самое страшное в этой истории даже не то, что я через всё это прошёл.

Самое страшное, что точно такое же ощущение накрыло меня здесь.

Прямо сейчас.

Едва просохли чернила на документах, едва мы оформили передачу фирмы и поставили точку в этой войне, я почувствовал знакомое.

Ту самую пустоту.

Я вышел из кабинета, сел в машину и понял, что мне некуда ехать. И, что хуже, незачем.

Я узнал это состояние мгновенно. Как узнают старую болезнь по первому же симптому.

Мне тридцать пять лет. Вторая жизнь, второй шанс, всё знание мира в кармане.

И я снова, второй раз, сжёг себя дотла.

За полтора десятка лет вместо двадцати пяти.

Быстрее управился, значит. Опыт всё-таки сказывается.

Я не стал ничего объяснять и ни с кем это обсуждать.

Я просто молча купил билеты в Буэнос-Айрес и улетел на другой конец света

…Дверь машины хлопнула, и звук растворился в густом влажном воздухе.

Такси уехало.

Я остался стоять на тротуаре с сумкой в руке.

Дом был именно таким, каким я его выбирал по фотографиям. Белые стены, черепица, бугенвиллея по ограде, стриженый газон. За воротами угадывалась синева бассейна.

Ровно то, что нужно. Тихо, безопасно,.

Я подошёл к калитке и взялся за ручку.

И не открыл.

Постоял секунд десять, глядя на собственную руку на нагретом солнцем металле.

Постоял ещё немного. Потом всё-таки открыл калитку.

Катя вышла на крыльцо раньше, чем я успел дойти до двери.

Я увидел её и остановился на середине дорожки.

Она похудела. Сильно, и это было заметно даже под просторным домашним платьем. Волосы собраны наспех. Без косметики. И тени под глазами — не от усталости после плохой ночи, а те, что въедаются надолго.

— Приехал, — сказала она.

Не «приехал!». Просто слово.

Мы обнялись. Плечи у неё были острые, я почувствовал их ладонями.

— Ты почему такая?

— Жара, — ответила Катя. — Тут все худеют.

И отстранилась первой.

Девчонки налетели с воплями.

Вот это было настоящее. Они висли на мне, тянули в разные стороны, перебивали друг друга и требовали немедленно посмотреть на всё сразу: на бассейн, на ящерицу под крыльцом, на новую куклу, на разбитую коленку.

Я сидел на полу в гостиной, обнимал обеих и первые полчаса был совершенно счастлив.

Настя вытянулась и вворачивала испанские слова так естественно, что я не сразу понимал.

Аня была всё та же — растрёпанная, чёрная от загара, с содранными локтями.

Я слушал их щебет и краем глаза следил за Катей.

Она ходила по кухне, доставала посуду, ставила чайник. Обычные женские дела.

Только двигалась она как-то не так. Слишком экономно. Так двигаются люди, которые считают силы.

— Где Лисёнок? — спросил я.

Катя стояла у окна спиной ко мне.

— Придёт, — сказала она.

— Когда?

— Не знаю, Игорь.

Она произнесла это ровно.

И вот от этого ровного голоса у меня в груди что-то сорвалось и покатилось вниз.

Обед прошёл хорошо.

Мы сидели вчетвером на террасе, девчонки трещали, Катя подкладывала мне мясо, я рассказывал что-то смешное про перелёт.

Всё было почти как раньше.

Только один раз, когда я потянулся за солью, наши руки случайно встретились над столом.

И мы оба одёрнули их. Одновременно.

Секунду смотрели друг на друга.

Потом Катя встала и пошла за десертом.

Вечером я