Фантастика 2026-172 - Юрий Лермонтович Шиляев

Я поперхнулся чаем.

Напротив меня сидела Рябушинская.

— Елизавета Павловна, это что за маскарад? — спросил ее, после того, как прокашлялся. — Не далее, как сегодня я получил от вас письмо из Женевы?..

Она улыбнулась.

Амне стало понятно, почему стало понятно, почему встречу назначили здесь. Потому что кроме Елизаветы со мной никто разговаривать не собирался. Хотя ее соратники наверняка внимательно наблюдают за нами, сидя где-то неподалеку. Страхуют на всякий случай.

— Письмо? — Рябушинская хлопнула длинными ресницами и улыбнулась. — Екатерина Константиновна его отправила, уже после моего отъезда, — Лиззи замолчала, подождала, пока моментально подскочивший половой поставит еще одну чашку, потом продолжила:

— Я уже месяц в Санкт-Петербуге.

Я молчал, разглядывая ее прежде холеные руки. Теперь они огрубели, на коже виднелись следы химических ожогов. Но когда она заговорила, я даже порадовался за сумасбродку.

— Ты знаешь, Феденька, я счастлива! Наконец-то я занимаюсь тем делом, которым всегда мечтала заниматься: борьбой за счастье народа! — восторженно рассказывала она, а я отмечал, что говорить Рябушинская стала намного тише, чем прежде. — Федор, ты не представляешь, какое это счастье участвовать в таком гигантском деле! Мы уже ликвидировали одного тирана, правда я в этом не участвовала, но в других акциях я буду участвовать непременно!

— Рад, что ты нашла себя. Но давай сразу к делу? Я зачем тебе понадобился? — задал закономерный вопрос.

— Мы вытащили много товарищей — с каторги, из ссылки. И нам нужно переправить их в надежные места за границу. На это нужны деньги, и очень много денег, — она посмотрела на меня так, будто мы по прежнему собираемся венчаться. — Я же помню, как ты меня любил, — здесь я иронично поднял бровь, но Лиззи на это не обратила внимания. Насколько я помню, она вообще не чувствовала сарказма.

— И во имя нашей любви, я прошу тебя помочь… нет! Я прошу тебя принять участие в нашей борьбе! — и замолчала, выжидательно уставившись на меня.

— Елизавета Павловна, насколько я понимаю, вы о своей «любви» позабыли в день своего побега, — напомнил ей.

— Отнюдь! Я считаю, что своим побегом я посрамила поповские предрассудки и еще раз заявила о нашей любви! Теперь мы можем жить, как свободные люди, — возразила она и тут же перешла к решительным шагам:

— Я не приглашаю тебя в коммуну, потому что ты еще нравственно не созрел, еще много в тебе темного патриархального. И ты нужен нам здесь.

«Хуже просто дуры — дура идейная», — подумал я, вздыхая. Но вслух спросил как можно вежливее:

— Для чего именно я вам нужен… гм… «здесь»?

— Как⁈ — удивление Елизаветы было таким неподдельным, таким искренним, таким возмущенным. — Для зарабатывания денег на нужды революции!

— Лиззи, я сейчас заплачу за чай, — достал портмоне, вытащил все, что там было, и положил ассигнации на стол. — Что останется, можешь забрать себе. Но — это все, что я могу для тебя сделать. Больше ко мне не обращайся.

Я встал, посмотрел в ее растерянное лицо — надеюсь, в последний раз — и покинул трактир.

И только на улице, когда возвращался к дому Бадмаева, меня пробрал смех. Однако я действительно был рад за Елизавету. Девушка приняла решение, последовала ему, и не сожалеет об этом.

Но мне с эсерами точно не по пути…

Вечером рассказал деду о встрече с Рябушинской. И о том, что мне предложил Зубатов, тоже рассказал.

— Держись от них подальше. И от той, и от другого, — строго произнес Рукавишников. — И вообще, как можно скорее собирайся и езжай отсюда.

— Дед, что я думаю, давай охрану тебе наймем? Ну не могу я тебя здесь одного оставить, хоть убей!

— Ну-ну, ты что, хочешь, чтобы я опозорился, как граф Лев Николаевич Толстой⁈ — воскликнул дед и рассмеялся. — Он нанял… точнее, жена его, Софья Андреевна, наняла чеченцев для охраны Ясной Поляны. Так сейчас все газеты это обсуждают. И было бы от кого охранять графа? Своих же мужиков боится. Тьфу! А пишет-то, пишет о них… Вот тебе и добрый барин. На публику травку-то покосить — дело нехитрое, а вот чтобы люди тебя уважали, так это ой как постараться надо. Не стану я позориться.

Вот и весь разговор.

Как не старался убедить, как не уговаривал, Иван Васильевич был непреклонен.

Утро следующего дня было обычным: прогулка с Волчком, завтрак. Потом мы с дедом занялись бумагами. В кои-то веки старик решил разобраться со старыми делами.

К двенадцати часам пополудни прибыл нотариус. Я не знал об этом, хотя с самим нотариусом знаком давно, еще с той поры, когда Рукавишников усыновлял меня, а потом составлял дарственную на Потеряевский рудник, на долю в акционерном обществе «Ленское золото», и еще на несколько других своих предприятий.

— Доброго здоровья, Филипп Андреевич! — поприветствовал его.

Нотариус был забавным человеком: весь какой-то кругленький, небольшого росточка, и говорил так же — округло, проглатывая звуки «Р» и «Л».

— И вам, Федо` В’адими’ович, и вам! — пробулькал он. — Иван Васи’евич у себя?

— Да, в кабинете. Я провожу вас, Филипп Андреевич, — предложил ему.

— Не изво’те беспокоиться, я хо’ошо знаю до’огу, — отказался он и засеменил к лестнице.

Я не стал подниматься в дедов кабинет. Встреча с нотариусом — это глубоко личное дело. Визит Филиппа Андреевича даже не удивил меня, Рукавишников вносил изменения в завещание несколько раз в год — по настроению: после скандала с Василием, после перепалки с Набоковым, да даже после того, как внук Володенька по-русски поговорил с ним. Сказал:

— Дедушка, ты у меня такой хороший!

Иван Васильевич тогда приехал в Рождествено просто счастливым, просто светился.

— Знает русский язык мой внук, знает! — размахивая руками, басил он на весь дом. — Как не пытайся на французский манер ломать русскую душу, а она не переделывается! Потому что русская!

Какая шлея зашла деду под хвост сегодня? Вроде бы все спокойно было? Или мое вчерашнее предложение нанять охрану спровоцировало мысли о смерти?

Проводив нотариуса, Иван Васильевич сообщил мне:

— Собирайся, Федя, поедем в Санкт-Петербург. Сегодня надо с твоей поездкой разобраться. И с Обручевым встретиться. Телефонировал он, что в гостинице «Северной» будет ожидать.

Гостиница «Северная» находилась на Знаменской площади, в самом центре Санкт-Петербурга и