Дубликат - Леонид Жилеев

— Папа неправильный, — пауза на размышления. — Ты тоже неправильный, но по-другому. И тот, с которым ты уплыл на лодке, — тот тоже был неправильный.

Даже не спрашиваю, как Яна это видит, просто принимаю к сведению.

На следующий день продолжаю отлёживаться, Яна видит, что мне полегче, и бегает по своим делам — как она сказала, «собирать информацию». Правда, еду мне приносит исправно и сама, без моих просьб. А вечером приходит прощаться.

— Тебе лучше? Тебя можно оставить одного? А то я еду домой!

Упс. Это как? Автобус же только в воскресенье? Оказывается, сейчас пойдёт машина с медикаментами. Вот так, оказывается, они попадают в лагерь — те самые коробки, что мы с Леной потом разбираем, и я тоже не могу упустить такой случай. Быстро-быстро, насколько это возможно при моей больной спине, заскочив только за рюкзаком, идём к пакгаузам. Двое парней грузят до боли знакомые коробки в «уазик-санитарку» — подхожу к ним. Внешне парни выглядят совершенно бесцветно, просто какие-то обезличенные идеальные грузчики: синие робы и каменные лица, голый функционал и никакой индивидуальности. Но я уже общался с такими же нашим доктором и работницами кухни, и видел — да хотя бы как доктор болела за Гришку на стадионе или десять минут стояла, замерев от восхищения, над обрывом, поэтому знаю, что в них спят люди, и обращаюсь к ним, как к людям.

— Здравствуйте, больного физрука возьмёте с собой до первого узла?

— Вставай, физрук. Мы твою спину берегли, поэтому ехали помедленнее, так что на завтрак ты опоздал.

Утро, вторник. Дорогу не запомнил совершенно, трясясь на жёсткой лавочке санитарки, Яна сидела на полу, обхватив колени руками, и, кажется, выключилась. Просто в какой-то момент мотор затих, и мы остановились перед хозяйственными воротами: всё, приехали. Грузчики идут на склад за тележкой, Яна убегает по своим делам, а я, конечно, к себе. Позже загляну и к бабуле, и к Ольге, и к доктору обязательно, но сначала — к себе.

Дом, милый дом. Дёргаю дверь спортзала — закрыто, бросаю рюкзак на крыльце и иду на футбольное поле, уже слыша голос Ульянки. Она что-то сердито втолковывает футболистам и не видит меня, стоя ко мне спиной. А вот футболисты увидели: трое — нет, четверо, вру, ещё Васька на лавочке, значит, пятеро, — начинают улыбаться и уже не слушают товарища директора стадиона. А я делаю страшное лицо, прикладываю палец к губам, чтобы мелкие не выдали меня раньше времени, и подкрадываюсь сзади к Рыжику. Сейчас я закрою ей глаза ладонями и спрошу: «Угадай, кто приехал?»

* * *

Одиннадцать утра, четвёртый день двухнедельного цикла. Нужно было выйти в пять утра из хозяйственных ворот, свернуть вдоль забора налево и выбраться на остатки насыпи. Здесь тоже есть насыпь, в том же месте, где в посёлке Шлюз к пакгаузам подходят железнодорожные пути, и вот мы идём с Ульянкой по этой насыпи, делающей плавную дугу на север. Местность постепенно повышается, осинник сменяется березняком, тот — смешанным лесом, а смешанный лес — соснами. Глухарь посреди насыпи очень долго не хочет улетать и подпускает нас шагов на двадцать, когда Ульянка не выдерживает и бросается вперёд. Современник мамонтов ждёт ещё шагов пять, потом тяжело взлетает, часто взмахивая крыльями, и, не поднимаясь выше деревьев, уходит куда-то вбок.

— Не поймала?

— А что он? Цари природы идут, а эта птица совсем страх потеряла.

— Не стреляют их, вот и потеряла.

Ульянка сумела подрасти за эти циклы, и сейчас ей никак не меньше восемнадцати, и она почти неотличима от той Ульянки из моих снов. Правда, и я не помолодел, и уже догнал Ольгу, и почти вплотную подобрался к своему календарному возрасту. А ещё Ульянка обнаружила два цикла назад, что мои глаза стали разного цвета: левый — привычный серый, а правый — карий, почти как у Виолы. Поглядываю искоса на Рыжика.

— Сёмк. Ты чем старше делаешься, тем зануднее. Хотя кажется, дальше некуда.

— Могла бы сказать «рассудительнее».

— Вот-вот, зануда и есть.

— Ну, кто-то же должен уравновешивать твоё шило в одном месте. Приходится мне.

Жарко. В пять утра было прохладно, а сейчас уже жарко, и ветерка никакого. Ещё чуть-чуть, и мы начнём вариться в собственном поту. Но мы уже пришли, кажется. Ульянка останавливается и начинает озираться. Потом достаёт из противогазной сумки план и свою тетрадку с расчётами. Ну да, сама с сумочкой, а весь багаж в рюкзаке у меня, у человека с больной спиной.

— Сёмк. Ты не знаешь, я правильно всё определила?

— Это тебе решать. Кто у нас любимая ученица профессора Андрейко? Я-то так, мимокрокодил.

При упоминании о бабе Глаше улыбка на секунду сползает с лица Ульянки, но Рыжик справляется и начинает командовать.

— Тогда это здесь, вот эта поляна. Трщ мимокрокодил, твоя очередь.

Ульянка вытягивает из моего рюкзака два куска алюминиевой проволоки длиной сантиметров по сорок, сгибает их буквой Г так, что ножки этих букв оказываются в три раза длиннее перекладины, и вручает получившиеся рамки мне. Я зажимаю в кулаках короткие участки, держа кулаки вертикально, так, чтобы длинные усы были параллельны и направлены вперёд, после чего начинаю ходить челноком по указанной поляне. На третьей петле рамки начинают дёргаться, и в одном месте сигнальные усы расходятся наружу на девяносто градусов. Кажется, здесь. Несколько раз прохожу по этому месту в разных направлениях: точно здесь. Скидываю рюкзак, чтобы не потерять место. Пришли. Прячу рамки, достаю из рюкзака и расстилаю на траве плащ-палатку. Подбегает Рыжик.

— Сём, как ты это делаешь? Всегда поражаюсь.

— Не знаю, само получается.

Ульянка насобирала мелких веточек для небольшого костерка и сейчас кипятит на нём чай — прямо в кружках.

Перекусываем, потом я достаю из рюкзака будильник и ставлю его на один час вперёд.

— Ну что, полуденный сон для здоровья?

Мы устраиваемся рядом на плащ-палатке, головами к рюкзаку. Через минуту Ульянка подкатывается ближе и кладёт голову мне на плечо.

— Вот так гораздо удобнее. Правда, Сёмк?

Не успеваю ответить, потому что Рыжик уже спит, а я смотрю ещё некоторое время на облака, потом закрываю глаза и, убаюканный шумом леса, присоединяюсь к Ульяне.

Просыпаюсь минут через сорок, ещё до звонка будильника, и лежу не шевелясь, чтобы не разбудить девушку. Что-то изменилось: тот же лес, тот же воздух… Но что-то изменилось — я это чувствую. Чтобы преодолеть потенциальный барьер между узлами, нужно уснуть, и