Дубликат - Леонид Жилеев

— Рыжик, вставай.

Осторожно целую Ульяну в лоб, на границе роста волос.

— М-м-м.

Ульяна садится на плащ-палатке и сонно оглядывается.

— Сёмк, всё получилось? Ура! Всё получилось! Сёмк, я боялась, что всё это чушь. Что мы так и останемся в своём лагере.

Мы скатились в средневековье: живём отдельными общинами, почту передаём с оказией, вместо фотографии пользуемся услугами художников.

Переукладываю рюкзак: сворачиваю и убираю плащ-палатку, укладываю сверху, поближе к клапану, полиэтиленовый пакет. В нём — самодельный конверт из обёрточной бумаги, на котором чуть дрожащим старушечьим почерком крупными буквами выведено: «Виолетте Церновне Коллайдер», несколько общих тетрадей, заполненных той же рукой, и три рисунка, выполненных Леной: портрет бабы Глаши, портрет Шурика с Яной, а на третьем — небольшой продолговатый холмик, увенчанный металлической пирамидкой, на которой керном выбита надпись: «Глафира Денисовна Андрейко 1923 — 12/502». Это, да ещё две литровых химических склянки коричневого стекла, которые булькают своим содержимым в карманах моего рюкзака, — всё, что мы должны передать Виоле.

— Пошли, Рыжик, до лагеря ходу часа полтора, как раз к обеду попадаем.

В лагерь идти быстрее: мы забрались почти к самому Периметру, и искривление пространства, которое заставило нас поработать ногами по дороге к точке перехода, помогает нам на обратном пути. Сосняк вокруг опять сменяется смешанным лесом, смешанный лес — чистым березняком, а тот — осинником.

И резануло по глазам одно дерево, всё покрытое красной листвой. А утром снял прилетевшую паутинку с лица. Что-то происходит в мире бесконечного лета, раз в нём мелькают призраки осени.

— Сём, а ведь у меня скоро активная фаза закончится.

— Угу.

— А ты меня дождёшься?

Смотрю на титановое кольцо у себя на правой руке, потом демонстративно смотрю на точно такое же кольцо на правой руке у Ульяны — подарок нам от Электроника.

— А ты сомневаешься? Я думаю, ждать придётся недолго.

Интерлюдия

— А почему ты во всё это влез, пионер? Прости, конечно, не пионер, — дурная привычка. Так почему, Семён?

— Виола, я очень слабый и эгоистичный человек. Я вообще всё делаю ради себя самого, чтобы мне потом было хорошо и комфортно. Если мне хорошо и комфортно так, а не иначе, значит, делаю, чтобы было так, а не иначе. Если кому-то ещё становится от этого лучше — я не виноват.

Потерянный цикл

(книга третья)

Lorelei,

My ship has passed you by

I. Маньяк

Я уже привык просыпаться в автобусе. Меня перестали снабжать зимней одеждой, и телефон куда-то пропал, но зато оставляют рюкзак с барахлом и, самое главное, с сухим пайком. Вот и сейчас, проснувшись и даже ещё не открыв глаза, первое, что я проверяю, — это наличие рюкзака, а уж потом визуально убеждаюсь, что остановка с воротами на месте.

К сожалению, это не те ворота и не та остановка. Была бы та — мы бы сейчас стояли напротив ворот лицом к лицу со Славяной, держали бы друг друга за руки и разговаривали бы без слов, одними уголками глаз.

— Как ты?

— Теперь хорошо. Ты приехал — теперь всё замечательно.

— Ты знаешь…

— Ты знаешь…

Но Славяны здесь нет — значит, остаётся только Славя, а Славя не покажется, пока я не окажусь совсем рядом с воротами. Кстати, для разнообразия в этом лагере ворота откатные, а не распашные, как в предыдущих, и исчез навес на автобусной остановке. Так что это явно не тот лагерь, из которого я убежал в прошлом цикле.

Меня давно мучает вопрос: что делает Славя в промежутке между прибытием автобуса и моим демаршем в сторону ворот, как узнаёт о том, что пора выходить? Неужели подглядывает в щёлку, чертыхается (Славя и чертыхается?) и ждёт, когда, наконец, я соизволю? Или занимается своими делами, а у ней просто зуммер в голове срабатывает? И ведь что интересно: иду я к воротам сразу же по приезде или через пару часов, но Славя всегда выходит мне навстречу, когда до ворот остаётся двенадцать метров — ну, плюс-минус, конечно, но где-то так. Иногда я думаю, что её просто телепортируют. В нужный момент и прямо к воротам.

Итак, что мы имеем: во-первых, меня опять закинуло в незнакомый лагерь — скажем так, в незнакомый стандартный лагерь; во-вторых… Во-вторых, Славяны здесь нет; в-третьих, кажется, надо менять методику поиска. Шестой лагерь уже… Или седьмой? Да, седьмой — в седьмой лагерь уже я приезжаю, проживаю в нём цикл, максимально аккуратно и ни с кем не сближаясь, убегаю в конце смены (а раньше не получается) на лодке с тем чтобы заснуть в поезде, а проснуться в автобусе в следующем лагере. Алгоритм прохождения цикла отработан до автоматизма, и результат всегда одинаков — перемещение в очередной лагерь «Совёнок». Ладно, у меня, получается, целый цикл на размышления, а сейчас, хочешь не хочешь, а надо сдаваться.

Встаю, пробираюсь к выходу, прыгаю с подножки, закидываю рюкзак обеими лямками на одно плечо и — к воротам, рысью, марш-марш! Рысью — потому что засиделся. Здравствуй, пионерский рай, здравствуй, голубоглазый апостол Пётр, которого здесь зовут Славя. Двадцать пять метров до ворот, двадцать, пятнадцать, перехожу на шаг — и…

— Привет. Ты, наверное, только что приехал?

Я не знаю почему, но вот не надоедает мне этот момент. Перед тем, как выйти из автобуса, часто хандрю, думаю: «Опять, мол, то же самое», но стоит шагнуть к воротам, как пульс подскакивает до ста двадцати ударов, а появление Слави — это как знак, что всё в порядке. И Славя — как она всё-таки мила, даже такая упрощённая, что ли. Палач часто стирал пощёчиной эту улыбку; что делает Пионер — я не знаю, нет этого момента в доступной мне части его памяти; скорее, просто игнорирует. А я не могу, мне вот хочется, чтобы меня любили, а не боялись, пусть даже это будут здешние обитатели с их искалеченными волей и разумом. «Человек, который добивается любви ботов» — хорошее название для чего-нибудь. Но надо отвечать: посмотрим, как ребёнок выкрутится.

— Привет, а как ты догадалась?

Автобус — вот он, у меня за спиной, и пока я остановку не покину, он никуда не денется. Просто готовая подсказка размером с «Икарус»… Так, ребёнок что-то отвечает.

— Ой, тебе к вожатой надо, она всё объяснит, вот,