"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Ждать Айра умела. Этому город выучил её бесплатно и навсегда: из всех воровских добродетелей терпение — единственная, которую нельзя купить, украсть или подделать. Зад, правда, отмерзает на ней тоже бесплатно. Черепица холодила сквозь сукно. Двор внизу лежал пустой, вычерченный лунным светом, как чертёж. Где-то на дальнем коньке, на фоне неба, сидел знакомый силуэт с драным ухом — сидел спиной к ней, по своим делам, и на неё не оглянулся ни разу. Единственный свидетель её ночной работы.

Полоса-то у нас какая, — думала она, грея пальцы под мышками. — Папку взяли — сошло. Канареек посеяли — сошло. Ректор знает — молчит. Декан знает — молчит. По уму, за такое давно положено приплатить, а счёт всё не несут и не несут. Ох неспроста это. Чем дольше удача, тем больше платишь в конце.

Свет в окне погас далеко за полночь.

А потом появился огонёк. Что за огонёк, откуда он взялся, что ему надо — Айра даже не пыталась гадать. В этой академии что днём, что ночью творилось какое-то безумие, к которому рано или поздно привыкаешь. Как к голому призраку, который появляется из стены и отчитывает тебя за дурные манеры.

Огонёк же выплыл из-за конька — тёплый, жёлтый, размером с некрупное яблоко, — покачался над скатом, будто принюхиваясь, и направился прямо к ней. Завис на уровне плеча. И засветил — старательно, щедро, во всю свою маленькую душу, как светят тому, кого наконец нашли.

Нет. Нет-нет-нет. Кыш. КЫШ.

Она замахала на него ладонью — беззвучно, как гонят осу. Огонёк отплыл на пол-локтя, потускнел до углей и обиженно повис. Не улетел. Так и висел, тлея, на самой границе — с видом существа, которому не привыкать, но которое надеялось, что уж в этот-то раз.

Она отвернулась. Улица вбила ей это твёрже всего прочего: на что не смотришь — того для тебя нет. Не смотреть на кошельки. Не смотреть на еду на чужих лотках. Не смотреть на приблудный свет, который ищет себе человека.

Огонёк подкрался и заглянул ей в лицо сбоку.

У меня уже есть кот, которого не существует. Фонарь, который существует слишком сильно, я не потяну. Уходи. Найди себе серого, у них жалованье.

Из-за трубы, деликатно, как опоздавший в храм, выплыл второй.

Они повисели рядом — одинаково тёплые, одинаково бездомные — и засветили на неё уже вдвоём.

Так. Стоп. Вы что, зовёте друг друга? Я пустая кровь. У меня ни жалованья, ни лампадного масла. Вам меня даже поджечь нечем!

За коньком, в темноте, теплилось и подтягивалось что-то третье.

Внизу стукнула дверь.

Огоньки вспыхнули радостно и все разом. Двоих она успела сгрести под полу — там они возились и подсвечивали сукно изнутри, как угли в золе, — а третий, новенький, увернулся и завис у неё над самой головой, сияя.

Нимб. У меня нимб. Три года воровала — заработала нимб. Кому рассказать — не поверят.

Она сняла его с неба ладонями — он дался легко, тёплый, как цыплёнок, и в горсти засветил ещё счастливее, сквозь пальцы. Сердце отстучало три лишних раза. Через двор, от гостевого угла к галерее, шёл человек.

Дейрус.

Она узнала его прежде, чем разглядела, — по походке, которой не было днём. Днём куратор ходил мягко и щедро, как ходят люди, привыкшие, что на них смотрят. Ночью шёл кто-то другой: экономный, прямой, из точки в точку. Без фонаря. Без свечи. Тёмный плащ — и лунного света ему хватало так же, как хватает кошке.

Знак под воротом дохнул холодом — коротко, по-подвальному.

Тихо. Мы железки. Обе.

Дейрус пересёк двор и растворился в тени галерей — не спеша и ни разу не оглянувшись. Вышел он аккурат в прореху между обходами: расписание сторожей этот человек знал, похоже, не хуже Серака.

А ей надо было следом — а на ней висела целая люстра. Айра распахнула полу, разжала горсть, высыпала всю троицу на конёк и погрозила пальцем.

Сидеть. Ждать. Кто увяжется — сдам Марге, будете жить в мышеловке.

И они сели. Все трое, рядком, по росту — и притухли до углей, как собаки у лавки мясника. Свет, понимающий команду «сидеть», — об этом она подумает завтра. Сегодня было некогда.

Айра пошла за Дейрусом по верху — по скатам, вдоль конька, переступая обмотками беззвучно, держа его тёмную спину на две крыши впереди. Работа была знакомая и незнакомая разом: людей она вела сотни раз, но все её люди оглядывались, петляли, боялись. Этот не боялся. Этот шёл по чужой спящей академии, как по своему кабинету, и от его уверенности было холоднее, чем от черепицы.

Шёл он к северной пристройке. К Архиву.

Пристройку с Корпусом соединяла крытая галерея — низкая, в один этаж, с рядом тёмных окон вдоль всей стены. Дейрус к дверям не свернул — пошёл снаружи, вдоль стены.

Айра распласталась на скате напротив, за парапетом, шагах в тридцати поверху — галерея отсюда лежала перед ней во всю длину. Ближе было нельзя. Дальше было бесполезно. Она вжалась в камень и стала смотреть, как смотрела всю жизнь: не моргая и не додумывая.

За стёклами, в глубине галереи, уже стояли.

Она не увидела, как второй пришёл, — он просто был там, по ту сторону окон, тёмным столбом в темноте. Роста не понять: галерея съедала. Лица не понять: стекло и ночь. Понять можно было одно — крой. Длинная мантия, преподавательская, без единого знака там, где у преподавателей знаки.

У среднего окна Дейрус остановился. Створка отворилась изнутри — раньше, чем он поднял руку. Его ждали. Из-под плаща он достал что-то небольшое, тускло блеснувшее латунью, размером с ладонь.

У Айры остановилось дыхание — само, без приказа.

Коробочка. Та самая, что лежала на тряпичной подстилке в ящике Серака: гладкая, глухая, с прорезью на крышке. Она видела её один раз, при одной лампе — и узнала бы из сотни, потому что вещи, о которых говорят «если замолчит — беги», запоминаются лучше лиц.

Дейрус протянул её в окно. Мантия приняла.

И всё. Ни расписки, ни слова, ни кивка — во всяком случае, таких, чтобы дошли до её крыши. Створка затворилась. Дейрус пошёл назад тем же экономным шагом, а тёмный столб ушёл вглубь, в сторону архивных дверей, — и стало так, будто ничего и не