"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Отдал. Как своему. Не курьеру — своему.

Курьеру объясняют. Курьеру говорят «передашь тому-то», курьер переспрашивает и кланяется. Этому не объясняли ничего. Этот взял так, как берут собственный инструмент с собственной полки: молча и зная, что с ним делать.

Мантия уходила в глубь галереи, и на секунду — на одну длинную профессиональную секунду — Айру потянуло следом. По крыше пристройки, вдоль окон, посмотреть, в какую дверь. Ноги уже искали первый шаг.

Стоять.

Она осталась лежать. Двух зайцев ловят дураки — и попадаются на втором. Она пришла узнать, что куратор начнёт делать, — она узнала: он начал раздавать. Кому — скажут другие улики, дневные, надёжные. А ночная жадность — это то, на чём заканчиваются карьеры подлиннее её собственной.

Дейрус пересёк двор и ушёл в гостевой угол. Свет в его окне не зажёгся.

Айра выждала полсотни счётов и пошла назад.

У трубы её ждали. Уже не трое: пока она лежала над галереей, к её выводку прибились новые — пять... нет, семь. Семь огоньков сидели на коньке рядком, как воробьи на жерди, и при виде её разгорелись — дружно, во всё небо.

Тихо! Тихо, вы!.. Да что ж вы за... Ладно. Всё. Сдаюсь.

Гонять их не осталось ни сил, ни смысла: слежка кончилась, прятаться было не от кого. Они облепили её на первом же шаге — у подбородка, по плечам, вдоль ворота, гроздьями, как пчёлы на бортнике, — и дальше Айра шла, светясь, как ярмарочный лоток.

Своё крыло было уже видно, когда впереди, из слухового окна, на скат, кряхтя, задом вылезал сторож с фонарём. Догадаться было нетрудно: с земли её свита смотрелась заревом — кого-то подняли и послали глянуть, не занялась ли труба.

Полагалось бы: в тень, замереть, переждать. Только тени у неё больше не было.

Сторож развернулся, увидел её и поднял фонарь. Фонарь здесь был лишним: её было видно, наверное, с озера.

Что видел сейчас он, Айра представляла ясно: глядеть на себя чужими глазами улица учит раньше, чем таскать кошельки. По гребню крыши, над спящей академией, к нему шло нечто. Тонкое, тёмное, в тряпье вместо сапог — и с лицом, подсвеченным снизу живым огнём: черты в таком свете плывут, и вместо лица остаётся золотая маска с тенями на месте глаз. У горла и по плечам нечто несло бороду из огня — гроздья тёплого света висели, шевелились, перемигивались, переползали по вороту с места на место. Черепица под ним не звенела. А следом по воздуху плелись ещё два огонька — опоздавшие.

Пожар так не ходит. Пожар мечется. Это шло неторопливо, по-хозяйски — так, если верить бабкам с её улицы, ходят те, кого не окликают.

— Добрый вечер. — Айра прошла мимо по коньку, шага не замедлив.

Оклика не случилось. Ни «стой», ни «кто такая», ни хотя бы «адептам в этот час...» — всё, что сторож знал по службе, вышло из него разом, вместе с воздухом. Он остался, где был, и фонарь в опущенной руке светил ему в сапог. Уже с дальнего ската она услышала сзади бормотание: слов не разобрать, но по мелодии выходила молитва.

Ходить тенью умеет любой вор. Попробуйте-ка люстрой.

По водостоку она спускалась при полном параде: света хватало разглядеть каждую скобу. Ржавый заусенец на последнем колене всё равно пропорол ей обе ладони — левую вдоль, правую поперёк, — и она повисела секунду, шипя сквозь зубы и пережидая жжение. Вот и вся польза от освещения.

А. Ну вот и счёт, — подумала она почти с облегчением, слизывая кровь. — Две ладони за такую ночь. Дёшево. Беру.

Дура была, конечно. Настоящие счета не приходят через кожу.

В комнату за ней не сунулся ни один: на подоконнике, привалившись боком к раме, лежал Кот — и смотрел. Огоньки повисели за стеклом, посовещались — и потянулись прочь, вдоль крыш, искать себе человека посговорчивее.

Вот так. Учитесь, пока я жива: это — хозяин. А я тут просто живу.

Утро началось с волоска.

Он висел где повешен — поперёк дверной щели, на высоте колена. Корнем вниз, кончиком вверх. Правильно висел. Так, как вешала она сама, — и в этом-то и была беда: Айра присела перед дверью на корточки и почувствовала, как по хребту, между лопаток, ползёт вчерашний крышный холод. В прошлый раз гость вернул волосок кверху корнем — ошибся, не знал её руки. Теперь знал. Он не просто приходил снова. Он выучил урок.

Комната встретила порядком. Тем самым, приблизительным, чужим: сундук на месте, крышка опущена, вещи внутри сложены назад на глазок — рукой, которая уже один раз их так складывала. Восковая крошка на левой петле сундука была смазана — не снята, просто сдвинута на волос тем, кто открывал крышку и не знал, что петля подписана.

Волосок выучил. Про воск не знал. Учись-учись, милый. Я тоже учусь.

Щель за подоконником она проверила последней, уже зная ответ: волосок в щели цел, канарейка Тевра спит. К соседу гость не пришёл — гость пришёл к ней. Снова. И пришёл этой ночью: пока она лежала на чужой крыше и смотрела в чужие окна, кто-то с ключами стоял здесь и смотрел в её жизнь. Слежка вышла двойная — просто вторую вели за ней.

За завтраком её нашёл Верен — сел напротив, поставил миску, которую не собирался трогать, и сказал одними губами, тоном человека, у которого умер родственник:

— Печать седая.

Собрались в мастерской в тот же вечер — втроём: у Клинка стояла вечерняя отработка, и Тай зарабатывала своё двойное довольствие. Об этом Айра узнала мимоходом, от чужих, и мимоходом же подумала, что надо бы... — и додумала уже о другом. Дел было на троих и на всю ночь.

Верен разложил на верстаке свою тетрадь и говорил, как читают опись погибшего имущества:

— Формулярная книга чиста. Запросов на пакет не было — ни одного, я смотрел трижды. А печать седая. Целая — и седая. Пакет вскрыли и запечатали обратно, аккуратно, только сургучу всё равно, насколько аккуратно: он помнит. Вскрывал тот, кому не нужен формуляр. Тот, кто входит в хранилище без записи, потому что записи — это для людей, а он надзор.

— Ревизия, — уронил Серак.

— «В порядке надзора», — Верен выговорил это, как выплёвывают. — Моим