Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Он протянул мне руку.

— Значит, договорились: с меня — стены, оборудование и деньги на зарплаты. С вас — лучшие умы, которые вы сможете найти. Идёт?

Я пожал его руку. Крепко, по-мужски.

— Идёт.

Барон кивнул, бросил взгляд на часы — золотые, разумеется, — и вздохнул.

— Мне пора, к сожалению. Дела не ждут, а я и так задержался в Муроме дольше, чем планировал. Но я буду наведываться, следить за стройкой. И если что-то понадобится — звоните в любое время, мой секретарь всегда на связи.

И он ушёл, оставив меня стоять посреди строительного хаоса, который через несколько недель должен был превратиться в мою мечту.

— Ну что, двуногий, — раздался голос Фырка откуда-то из-за плеча, — доволен? Теперь ты будешь не просто лекарем, а лекарем с собственным центром. Прямо как настоящий аристократ, только без титула и родословной.

— Что верно, то верно, — сказал я. — Но нужно насладиться моментом.

— Наслаждайся, наслаждайся. Только не забудь, что у тебя ещё куча пациентов, которых надо проверить. Или ты решил, что теперь можешь целый день стоять и пялиться на стройку?

Он был прав, зараза. У меня был обход. И несколько человек, которых я очень хотел увидеть.

Педиатрическое отделение располагалось в старом крыле больницы.

Палата номер семь находилась в конце коридора, рядом с постом медсестры. Я остановился у двери и заглянул через стекло.

Всегда смотри на пациента, прежде чем войти. Оцени обстановку. Пойми, в каком он состоянии, в каком настроении, чего ждёт от тебя.

Мишка Шаповалов сидел на кровати, подложив под спину две подушки, и читал книжку. Толстую, в потрёпанной обложке — я не мог разглядеть название, но по виду это было что-то из классики. Мальчишеская литература, которую я сам глотал в его возрасте.

Он выглядел… другим. Не тем ребёнком, которого я помнил по реанимации — синюшным, задыхающимся, с глазами, полными ужаса. Сейчас он был бледным, да, и похудевшим — скулы обострились, запястья торчали из рукавов пижамы, как палочки. Но живым. Определённо, несомненно живым.

Я постоял так несколько секунд, просто глядя на него. Потому что иногда нужно остановиться и посмотреть на результат своей работы. Напомнить себе, зачем все эти бессонные ночи, сложные решения, конфликты с системой.

Вот ради этого. Ради мальчишки, который читает книжку про пиратов вместо того, чтобы лежать в морге.

— Ты так и будешь там стоять, двуногий, или всё-таки зайдёшь? — голос Фырка вырвал меня из размышлений. — А то выглядишь как маньяк, который подглядывает за детьми.

— Так, тихо, — буркнул я и толкнул дверь. — Какой-то ты сегодня слишком разговорчивый.

Мишка поднял голову от книги, и его лицо озарилось улыбкой — широкой, искренней, какая бывает только у детей.

— Илья Григорьевич! Вы вернулись! А я вас ждал, знаете! Медсестра говорила, что вы уезжали куда-то далеко, в другой город, что-то важное делать, но обещала, что вы обязательно придёте, когда вернётесь!

Он говорил быстро, взахлёб, как все дети, когда волнуются и радуются одновременно. И от этого потока слов у меня что-то сжалось в груди — то ли от умиления, то ли от облегчения, то ли от чего-то ещё, чему я не мог подобрать названия.

— Ну, вот я и пришёл, — я улыбнулся и подошёл к кровати. — Как ты тут без меня? Медсестёр не замучил?

Мы говорили так, будто были вечность были знакомы. Но на самом деле это был чуть ли не первый вот такой разговор тет-а-тет. Однако я чувствовал, что он мне был как родной. Думаю что-то похожее чувствовал и он. Ведь ему наверняка про меня рассказывали.

— Не-е-ет, — Мишка помотал головой так энергично, что книжка чуть не свалилась с кровати. — Я хороший, честное слово! Все лекарства пью, гимнастику делаю, даже кашу ем, хотя она противная. Мне сказали, что если буду слушаться, то скоро домой отпустят. Это правда?

Домой…

Я присел на край кровати — знаю, непрофессионально, нарушение всех протоколов, но мне хотелось быть с ним на одном уровне, глаза в глаза — и взял с тумбочки карту болезни.

— Давай посмотрим, что тут у нас написано, — сказал я, листая страницы. — И тогда решим насчёт дома.

А сам уже читал, анализировал, сопоставлял.

Температура тела — тридцать шесть и шесть, стабильная уже шестой день подряд. Отлично, воспаление ушло. Дыхание самостоятельное, без кислородной поддержки — а ведь две недели назад он не мог вдохнуть без маски.

Сатурация девяносто четыре процента — немного ниже нормы, но для лёгких, которые прошли через такое, это почти чудо. Одышка при физической нагрузке — ожидаемо, фиброз никуда не денется, часть лёгочной ткани зарубцевалась навсегда. ХСН первой степени — сердце тоже получило удар во время цитокинового шторма, но справляется, компенсирует, не сдаётся.

Слабость, утомляемость, снижение толерантности к нагрузкам — стандартный набор для постреанимационного периода. Аппетит восстанавливается — ну ещё бы, растущий организм требует топлива. Психолог работает, записи положительные — это важно, после такого стресса дети часто замыкаются, начинают бояться, видят кошмары.

А этот — читает книжку про пиратов и улыбается.

Сильный пацан. Очень сильный.

— Ну-ка, — я отложил карту и достал стетоскоп. — Давай послушаем, что там твои лёгкие рассказывают. Дыши глубоко и не болтай минуточку, хорошо?

Мишка послушно замолчал и задышал — старательно, с той серьёзностью, с которой дети относятся ко всему, что делают взрослые.

Я слушал его лёгкие — верхушки, средние доли, нижние доли, справа и слева — и слышал то, что ожидал услышать. Жёсткое дыхание, крепитация в нижних отделах — признаки фиброза, рубцовой ткани, которая заменила погибшие альвеолы. Но воздух проходил, газообмен работал, жизнь продолжалась.

— Молодец, — сказал я, убирая стетоскоп. — Лёгкие звучат гораздо лучше, чем я думал. Ты хорошо постарался.

— Правда? — Мишка просиял. — А домой когда можно?

Вот он, главный вопрос. Тот, ради которого он, наверное, считал дни и ждал моего прихода.

Я задумался, подбирая слова. Как объяснить ребёнку, что его тело уже никогда не будет таким, как раньше? Что часть лёгких погибла навсегда, что сердце ослаблено, что ему придётся жить с этим всю оставшуюся жизнь? Как сказать правду, не отнимая надежду?

— Миш, — начал я медленно. — Скажи мне честно. Как