Фальшивый слон - Владимир Валерьевич Покровский

Я почувствовал этот его поворот спиной, но шаг не ускорил, и (как это говорится, с сильно бьющимся сердцем, хотя оно, похоже, вовсе остановилось) на дрожащих ногах продолжил движение к выходу.

Секунды через две он крикнул:

— Эй, ты! Стой! Стой, тебе говорят!

Я нажал на блестящую сталью кнопочку отпирания, замок щелкнул. В панике я толкнул дверь, и, уже выскакивая наружу, услышал его вопль:

— Полиция! Стой, гадина, я сейчас стрелять буду!

Как ошпаренный, я выскочил наружу, и что было духу помчал прочь. Но тот оперативник тоже был резв, не пробежал я и десяти шагов, как дверь снова запищала, открываясь; я обреченно остановился и ничего уже не соображая, а, может быть, просто машинально, в ту же секунду нажал большим пальцем кнопку усижела.

Сзади тут же послышалось:

— Гражданин, можно вас на секундочку?

Голос был вежливый и даже умиротворяющий, ничего похожего на приказ стоять, гадина. Я обернулся. Запыхавшийся, с ужасом в глазах, но оперативник этого как бы и не заметил. Он подходил ко мне со слабой улыбкой, просительно вытянув ко мне руку, типа постой, пожалуйста. Я сказал:

— А? Что?

— Майор Синицын, пятый убойный отдел, здравствуйте, — сказал он, мельком предъявив какое-то удостоверение. — Можно вас на секундочку?

— Убойный? — переспросил я. — Это как?

Я-то переспросил, так как был уверен, что здесь работает наркополиция, но майор видно подумал, что я никогда телевизора не смотрю или просто идиот, поэтому объяснил терпеливо:

— Это такой отдел по расследованию убийств. Мы сейчас будем производить обыск в одной из квартир, и нам нужны понятые. Просто осмотреть место преступления. Это каких-нибудь пятнадцать минут, не больше.

Врал он насчет пятнадцати минут очень фальшиво, но мне было наплевать, я бы и на долю секунды не согласился. У одного минуточка превращается в навсегда, а у другого с секундочкой происходят растяжения времени, прямо специальная теория относительности гражданина Эйнштейна в действии.

— Нет! — решительно сказал я. — У меня нет времени, я очень спешу, иначе конечно бы обязательно. Это же ужас как интересно. Так что извините, но не могу, очень, очень спешу.

Майор Синицын огорченно цокнул языком:

— Надо же, засада какая, где я здесь в рабочее время понятых найду? Невезуха!

Тут он пригляделся ко мне, уже менее вежливо, и сказал:

— Тогда вопрос к вам. Вы в этом доме живете?

— Нет, я совсем по другому адресу. Просто проходил мимо, а тут вы.

Я специально соврал насчет «проходил мимо», чтобы проверить одну мыслишку и посмотреть на его реакцию. С пальцем на кнопке усижела соврал.

— А такого Мужчина Эдуарда Степановича вы случайно не знаете?

— Нет! — решительно и совершенно честно ответил я, потому что случайно запомнил отчество моего Эдуарда Мужчина — Антонович. — Надо же, какая смешная фамилия.

— Ага, только вот нам не смешно почему-то, — сказал майор Синицын. — Ну, нет так нет. А документики ваши посмотреть можно?

Из документиков у меня было только редакционная карточка, такой ламинированный оберег от полиции, с большой цветной фотографией, ФИО, названием журнала, сроком действия, круглой печатью, и подписью шеф-редактора.

— О, журналист! — сказал майор таким тоном, будто никогда живых журналистов не видел (да и не хотел их видеть живыми). — Надо же. Не читал, не читал. У вас ведь, Константин Кнст.... Константинович тоже не из грустных фамилия! Запоминающаяся. Я запомню.

— Фамилия как фамилия, — буркнул я. — В работе, между прочим, кое-какую пользу приносит. Правда, большинство думает, что это мой псевдоним.

Я вызывал неясное подозрение у майора, было видно, что ему не хочется меня отпускать, поэтому я добавил:

— Если у вас все, то я и пойду, наверное, потому что очень спешу. Извините.

— Да-да, конечно, — ответил он.

Подозреваю, он еще долго смотрел мне в спину, когда я уходил спешным шагом, до самого поворота.

А за поворотом я побежал.

Минут через пять-десять, решив, что я уже далеко убежал от «плохой квартиры», я уселся на скамейку в каком-то сквере и стал уже более обстоятельно разбираться, в какую историю влип.

Должен вам сказать, что по натуре я мечтающий о чудесах скептик. Можно подумать, что это такое исключение из правил, но я так не думаю. Я-то наоборот думаю, что если скептик вдобавок еще и умен (а у меня айкью больше ста шестидесяти, хотя иногда я и веду себя, как полный идиот), то он обязательно мечтает о чудесах, хотя бы уже потому, что и к скептицизму относится привычно, со скепсисом. Я имею в виду, что морщусь при разговорах о барабашках, пришельцах, путешествиях во времени и прочих расхожих чудесах, включая путешествия по параллельным мирам. А уж мистику на дух не переношу. Хотя, повторюсь, и о ней мечтаю.

А ситуация, в которую я попал, ничем другим, кроме чуда, не объяснялась, бритва Оккама на ней окончательно затупилась. Нарушение нерушимых принципиально законов теории вероятностей, переходы в параллельные миры, потому что Переключения, преподанные мне усижелом Эдуарда, были, по его уверению, именно переходом в параллельный, слегка отличающийся от родного, мир. А уж что насчет исполнения желаний, так это вообще чудо из древних сказок, в которое верят только дети и... ну, скажем так, чтоб их не обижать, некоторые взрослые. Просто ступор, мороз по коже — теперь все это происходило со мной!

Причем, заметьте, я никогда не мечтал стать обладателем груды денег. Это не по моим талантам, не по моему характеру, не по моей профессии и вообще не по моим возможностям. Конечно, я хотел бы иметь сумму, позволяющую мне и моей семье вести не роскошный, но и не обременительный образ жизни, позволяющий не считать копейки и не думать с ужасом о грядущей пенсии. Но, зная себя, я догадывался, что выше почти низшего образа жизни, после которого следует уже почти нищенский, я никогда не прыгну, даже и не пытался. Так что груда денег в бомжовой сумке, ставшая вдруг моей, никоим образом в разряд сбычи мечт, пусть даже и самых сокровенных, подкорковых, не подпадала. Она меня и радовала и одновременно пугала.

Я однажды переписывался по электронке с неким голландским профессором, фамилию не запомнил, вполне серьезным и уважаемым, который создал «теорию чудес». Чудесами в его понимании были события, противоречащие