Огни Авалона - Дмитрий Чайка

выстроило у стены, а потом поверх голов дали предупредительную очередь из пулемета, обсыпав бестолковые головенки бетонной крошкой. Родители этих цветов жизни торжественно поклялись, что они лучше новых нарожают, чем будут на ремонт лифта скидываться, и отроки прониклись не на шутку. У нас с такими вещами не шутят. Процесс делания детей бесплатный, в отличие от починки дорогостоящего оборудования. Так в подъезде остался в целости не только лифт, но и почтовые ящики, которые раньше жгли с завидной регулярностью. Впрочем, кнопки все равно поставили металлические. Уж слишком силен был бы соблазн для малолеток. Даже угроза расстрела — не панацея.

— Здоров, Чака, — пожал я лапу соседа, старательно не заметив, что он зашел в лифт не на своем седьмом этаже, а на четвертом, где проживала Элеонора Пална, накормившая меня изысканным заморским блюдом.

— Доброе утро, Вольт, — почему-то покраснел урук и начал старательно изучать правила пользования лифтом. Над кнопками была привинчена табличка с телефоном аварийной службы, куда нужно было звонить в том случае, если лифт застрял. Наглое вранье! Ничего подобного у нас в сервитуте нет, а извлечение из лифта застрявшего бедолаги всегда было задачей самого Чаки, который открывал заклинившие двери вручную.

Бабье лето, закружившее желтую листву по асфальту, радовало последним ласковым солнышком и приятной прохладой. На улице дивно, как хорошо. Похмельная алкашня привычно тянулась в рюмочную и в аптеки, а районный бард Юра Хтонь наяривал что-то на гитаре, приводя в экстаз посетителей и прохожих. Он пел:

— К хтони брошу всё хозяйство и поеду я в Орду.

За свово меня там примут, я им точно подойду.

От Версаче носят лапти у Бабая пацаны.

Лопнут зенки завидущи у воронежской шпаны.

Я бросил пятерку в раскрытый футляр и пошел дальше, кивнув старому знакомому, который уже начал понемногу побеждать рифму. Сегодня на улицах шумно. Разноцветные детишки бегут в школу, вопя и размахивая мешками со сменной обувью. Сегодня же первое сентября. Две семьи из соседнего дома, вместе с которым мы делим двор, ведут отпрысков в первый класс. Мальчишки несут букеты. Они закадычные друзья. Один малолетка — тролль весом килограммов под сто, а второй — гоблин, который сидит у товарища на плече и что-то шепчет ему в ухо, отчего оба заливисто хохочут. Тролли к нам переехали недавно, заняв брошенную квартиру на первом этаже. Там у нас все равно никто не живет, окна заложены кирпичом, но троллям нравится сумрак.

Погожие денечки стоят. Я люблю бабье лето. У нас, в средней полосе, это благодатное время, когда еще можно выйти на улицу в одной футболке, не ощущая изнуряющего августовского зноя. Ветерок тянет с реки свежесть, а стаи каркающих цапель привычно кружат над Хтонью. Они, в отличие от своих нормальных товарок, на юг не улетают. Охотники говорят, что они и зимуют здесь, в теплых оазисах, в самом сердце леса. Там, в заболоченных бобрами низинах, бьют теплые ключи, а льда не бывает никогда. Зимой там растут какие-то необыкновенные травы, за которыми я обязательно схожу. Вот вытащу из неприятностей две черные мохнатые задницы, и буду брать в Хтони все, что мне нужно.

А еще у нас тут почему-то не приживаются медведи. Нормальный медведь зимой спит, а нормальные хтонолоси зимой хотят жрать не меньше, чем летом. Они беспардонно вытаскивают топтыгина из берлоги и употребляют его в пищу. Так медведи у нас и закончились. Они просто не вписались в рынок.

Где-то в вышине послышалось раздражающее жужжание. Это над головой пролетел полицейский дрон. Новомодная забава, которая давно уже используется во многих сервитутах. Говорят, хорошая штука, но мы оценить не успеваем. Наши люди такого не одобряют.

— Раз, два, три, четыре, пять… — посчитал я про себя, а потом раздался долгожданный выстрел, обрушивший дождь из пластмассовых обломков на головы счастливым горожанам. Это была картечь. У нас тут живет народ свободный, он не поощряет излишнее любопытство государства. И это уже пятый дрон на моей памяти, чей трудовой путь заканчивается меньше, чем через минуту после взлета.

— Я тебя посажу, сволочь! — услышал я бессильный вопль урядника Сивоконя. Он подбегал к прохожим и тряс их за грудки. — Ты видел, кто стрелял? Ты видел?

Это он, конечно, в расстроенных чувствах, иначе не стал бы даже и время тратить. Он не хуже меня знает, что в сервитуте живут только слепые и глухонемые.

— Мы! Мы видели! — подбежали к нему Джессика и Зигфрид, оголтелое потомство Штыря с пятнадцатого этажа. — Дай десятку в рот, дяденька полиционер, мы тебе его во всех подробностях распишем. С размером ноги нах и с точным расположением родинок на жопе.

— А ну, пошли отсюда, щеглы! — рыкнул урядник. — Я на это больше не куплюсь.

— Нет, ну попробовать-то все равно стоило, — рассудительно ответила Джессика, и дети пошли в школу, держась за руки. — Ты так-то, мусорок, лох развесистый, отборный. С тебя и получить не в падлу. Надо же, четыре раза подряд на такую поганку повелся. Удивляемся мы с братом тебе.

— У, засранцы! — разозлился урядник Данила, который и сам понял, какую глупость сморозил. С показаниями на вверенной ему территории всегда было плохо, практически никак. Все эти человеки, тролли, гоблины, снага и даже урук Чака, только и успевавший сегодня продавать свои букеты — самые настоящие русские люди. Они любят Родину и враждуют с государством. При этом они же государя Иоана Иоанновича уважают безмерно, а аристократию ненавидят до скрежета зубовного. Инвитари Лауранна права. Странный мы все-таки народ.

У моей старой аптеки пусто. Они держатся на одном упрямстве. Огромная федеральная сеть имеет лучшие цены, чем какой-то мелкий предприниматель вроде меня, но они не понимают, как тут нужно вести дела. Они даже фармацевтов возят с того берега, каждый раз заказывая им такси. Лица в аптеке я вижу все время разные, и на них всегда написано одно и то же: страх и неукротимое желание закончить смену. А у нас в сервитуте больше фармацевтов с дипломом нет. Только я и Валентина. Так-то вот с персоналом в провинции ссориться.

Дзынь!

— Привет, теть Валь, — зашел я в аптеку. — Как у нас дела?

— Да пустовато пока, — ответила она, отставив в сторону кружку с чаем. — Те, кому похмелиться надо, уже рассосались, а остальные детей в школу повели. Тебе тут какой-то ящик привезли. Водитель эльфийки этой.