Таксист из Forbes 4 - Ник Тарасов

Толя. Ну Толя, Толя. Понятно теперь. Поговорим, конечно. Хотя, если уж честно, какая теперь, к чёрту, разница.

— Санаторий «Сосновый бор». Под Калугой, недалеко от станции Воротынск. Лето восемьдесят шестого, вторая и третья смены. — Он говорил ровно, как зачитывал, как нотариус читает завещание. — Ваша мама работала там по распределению после библиотечного техникума, в библиотеке санатория. А я отдыхал по путёвке от завода, две смены подряд, такая вот удача с профкомом случилась. Я не буду сейчас рассказывать подробности по телефону, это совсем не телефонный разговор, я всё-таки не такой бесчувственный. Я просто называю место и время, чтобы вы понимали — я не мошенник и не из криминала.

В животе у меня село что-то холодное. Не страх, нет, страх — он, как ни странно, горячий, я уже научился отличать. Это было что-то другое. Будто в комнате, где форточки в принципе не предполагалось, кто-то её взял и приоткрыл. Сквозняк изнутри, по позвоночнику, в район поясницы.

Восемьдесят шестое лето. Я родился в восемьдесят седьмом, в апреле, двадцать третьего числа. Калькулятор в голове сложился сам, без моего участия — Макс-аналитик внутри уже щёлкал кнопками, как когда-то в переговорной с финмоделью на большом экране. Возраст — сходится в ноль. География — Калужская, мама из Алексина, мать честная, всё же рядом, всё в одном круге. Мотив подставы — пока не вижу, ну хоть тресни. Денег с меня нечего иметь, я для всего внешнего мира — таксист с гаражиком в Серпухове и долгами по коммуналке в недавнем прошлом. Шантаж бессмысленный, материала вообще нет. Так не разводят, разводят надрывно, с «сыночка» и «прости меня».

Тело Гены меж тем жило своей отдельной жизнью, как обычно. Ладони стали мокрые — я это понял, когда перехватывал телефон из правой в левую. Сердце стучало в горле, не в груди, а прямо вот под кадыком, мелко и часто. И в ушах гул — такой, знаете, как у трансформаторной будки во дворе летом, когда подходишь и слышишь её ровное «м-м-м-м». Тело всегда знает раньше головы, я уже привык. Тело уже всё для себя решило, оно не дурак.

— Геннадий Дмитриевич. Я вас слышу. Вы дышите.

— Дышу.

— Это хорошо.

Он не сказал «сынок», вот что меня добило. Он не сказал «прости меня». У него не дрожал голос. И именно эта его сдержанность, ровная, как у врача в платной клинике, била сильнее всего. Потому что слёзы и «сыночка» я бы переварил без проблем — я этих историй в такси наслушался на три тома. А когда мужик за шестьдесят на том конце говорит спокойно, без всхлипа, как будто протокол читает — это, понимаете, не сценарий. Это либо очень хорошая школа, либо просто-таки правда. И я не знал, какой из двух вариантов мне сейчас страшнее.

— Геннадий Дмитриевич. Я сейчас договорю и положу трубку, чтобы вы не чувствовали никакого давления, ни малейшего. Мне от вас ничего не нужно. Денег, помощи, признания — ничего. У меня нет других детей, не сложилось, так бывает. У меня вообще никого нет в близком кругу, кроме сестры в Воронеже, Тамары, ей пятьдесят восемь и она, в принципе, не в курсе этого разговора. Я не претендую ни на что и ни на кого. ДНК-тест — за мой счёт, любая лаборатория на ваш выбор, в Москве, в Питере, в Серпухове даже, где скажете, я приеду и сдам. Если результат отрицательный — я извинюсь и больше вас не побеспокою, ни звонком, ни сообщением. Если положительный — дальше как вы сами решите. Хоть никак. Я готов и к «никак», вы поймите.

Я молчал. Пятнадцать секунд молчал. Двадцать. Я даже отсчитывал в голове, потому что больше отсчитывать было, в общем-то, нечего.

Романов не подгонял. Не дышал в трубку показательно, не говорил «алло, вы там?», не покашливал. Просто ждал, ровно, как ждут люди, у которых за плечами длинная-длинная очередь к чему-то важному, и они уже знают по опыту — лишний раз дёрнешься, скажешь не то, и тебя из этой очереди вежливо попросят в самый конец. А то и вообще выгонят.

И вот тут изнутри тела Гены поднялось чужое. Не моё, и не Максово даже — Генино, его собственное, спрятанное где-то под рёбрами с самого детства. Шестилетнее. Кухня в той маленькой квартире, где они с матерью жили до Серпухова, в Алексине, на улице Ленина, кажется, дом девятнадцать, второй этаж. Стол, клеёнка не в синюю клетку, как у бабушки, а в жёлтую, в мелкий такой ромбик. Мама режет лук, отвернувшись к окну, чтобы не видно было слёз — ну, лук же, чего тут такого. И мальчишка в синих колготках с вытянутыми коленками, с машинкой в руке (по-моему, «москвичок» жестяной, советский ещё), у её ноги.

— Мам. А папа когда приедет?

Я даже звук этого голоса услышал. Тонкий, без обиды, без капризов, без претензий — просто вопрос, ровно как «мам, а суп когда» или «мам, а гулять когда». Что мама ответила, я не помнил, хоть убей. Может, и не отвечала вовсе. Может, отрезала ещё кусок лука и пустила воду из крана погромче. Память Гены тут обрывалась, как старая магнитофонная плёнка на стыке.

Я открыл рот. Закрыл. Воздух вышел не туда, попал куда-то не в то горло, я кашлянул в кулак, как в детстве, когда подавишься компотом за обедом.

— Я перезвоню.

Сказал — и нажал на отбой раньше, чем услышал ответ. Не потому что хотел грубо, господи, нет. Потому что если бы он сейчас ответил «хорошо, жду» или, не дай бог, «спасибо вам», я бы тут и остался сидеть с этим телефоном до самого обеда, или даже до вечера.

Опустил руку с телефоном на бедро, на джинсу, и долго смотрел в лобовое. На стекле снаружи был след от какой-то птицы, наверное голубя — я с утра не заметил, а сейчас вот разглядывал его так, словно в нём весь смысл. На экране горело: «+7 (495)…. (Москва), входящий, 07:42». Семь минут сорок две секунды, за которые утро перестало быть утром и стало чем-то отдельным, со своей собственной датой, с собственным флажком в календаре жизни.

Глава 6

Заказ в приложении уже мигал красным, заполошно. «Заказ отменен. Штраф 200 ₽». Клиент, видимо, постоял у