Таксист из Forbes 4 - Ник Тарасов

опираясь на него ладонями. Серёга рядом, с гаечным ключом на двадцать два — он его, видимо, машинально подхватил, по привычке, теперь стоял с ним, как солдат с автоматом на разводе.

— Всё нормально?

Голос ровный, без нажима. И вот тут у меня в груди ёкнуло — не от вопроса даже, а от того, что замечает же, зараза.

Я постоял секунду, подумал. И решил, что дам им бонус. За внимательность, за то, что не лезут, за то, что вообще рядом стоят в этом боксе, в этом феврале, в этой моей странной, прямо скажем, жизни.

Развернулся обратно.

— Да какое нормально, Толь. Не до меня сейчас. Я за Серёженьку нашего переживаю. Беда у него.

Толя моргнул. Открыл рот. Закрыл. Глянул на Серёгу. Серёга глянул на Толю. Ключ на двадцать два у Серёги в руке медленно так, аккуратно опустился вниз, как стрелка манометра, когда воздух стравливают.

— Ген Дмитрич, — осторожно протянул Серёга, и в голосе у него прорезалась какая-то детская такая нота. — А чё за меня переживать-то?

— Дак а как же не переживать, Серый. — Я облокотился о косяк ворот, скрестил руки. — Тебе же скоро Люду по «Садоводу» выгуливать. Просила, слёзно, между прочим. Прям вот умоляла мне — отпусти, говорит, Геночка, Серёженьку, одной мне страшно, обворуют, без купальника на лето останусь.

Толя медленно так выпрямился. Лицо у него начало делать что-то совсем уж непотребное. Сначала прищур. Потом одна бровь поползла вверх, к самой кепке, которой на нём, кстати, не было. Потом вторая поползла. Потом губы дёрнулись, и стало понятно, что он держится на одном честном слове.

— Семена ей надо, — продолжал я, серьёзно так, будто протокол земельного контроля зачитываю. — Плёнка для парничка. Купальник, повторяю, отдельной строкой. Ну и так, по мелочи, как водится. А с тобой, Серый, ей, понимаешь, не страшно. Ты ж у нас мужчина видный, обстоятельный. Три тарелки блинов уговорил — это, между прочим, серьёзная заявка на будущее.

Серёга стоял красный. Опять. Я даже не успел понаблюдать за переходом из бледного в красный — он, видимо, краснеет уже на чистом рефлексе, как только слово «Люда» в радиусе пяти метров слышится.

— Ген Дмитрич…

— Кольцо при тебе, надеюсь? — я кивнул на его палец. — Без кольца к ней не суйся, я тебя умоляю. Она тебя там, на «Садоводе», между палаткой с трусами и палаткой со стельками, прижмёт к рулону плёнки для парничка — и поминай как звали Серёженьку.

Толян начал ржать. Не выдержал. Сначала тихо, в кулак, прилично так. Потом громче. А потом согнулся пополам, как тогда, в первый раз с этими блинами, и тем же манером сполз спиной по верстаку — у него, видать, это уже отработанный приём, как у боксёра нырок.

— Ген… — он давился. — Ген, я не могу. «Между палаткой с трусами…» Господи…

Серёга открыл рот. Закрыл. Опять открыл. Воздуха набрал, выдохнул, ничего не сказал. Открыл в третий раз. Глаза у него стали — ну точно, как у того карася, которого бабушка Зина по моей просьбе из сметаны вылавливала. Круглые, мокрые и обиженные на всю мировую несправедливость сразу.

— Ген Дмитрич, — выдавил он наконец, и голос у него дал петуха на «Дмитриче», как у пятиклассника. — Я не поеду.

— Поедешь, Серый. Шеф просит.

— Шеф⁈

— Я. Я и есть шеф, если ты не заметил. Поедешь. Это, считай, командировка, оформим как положено, с суточными.

— Я… я в отпуск тогда уйду.

— Не дам отпуск.

— Я уволюсь!

— Не подпишу заявление.

— Я… я… — Серёга набрал воздуха для последнего, решающего аргумента, и сдулся. — Толь, ну скажи ему!

Толя уже хрипел. У него слёзы текли, он их вытирал рукавом спецовки, и на спецовке оставались мокрые такие полосы — спецовка и без того грязная, не жалко, в общем.

— Ген… — он икнул. — Ген, ну хватит. Парень помрёт же. Прям тут, у меня на верстаке.

— Парень здоровый, — возразил я. — Парень флот два года тащил. Не зря Людка именно его в охранники определила.

— Я флот тащил, а не это вот всё! — Серёга наконец-то очнулся и аж дёрнулся вперёд. Ключ на двадцать два он положил на верстак — аккуратно и бережно, будто хрусталь в серванте. — Ген Дмитрич, ну ё-моё. Я ж серьёзно вам говорю. Я туда не поеду, хоть режьте.

— Серый. — Я согнал улыбку с лица. Почти. — Шучу я. Ты чего, шуток уже не понимаешь?

Серёга выдохнул так, что у него с верстака слетела ветошь, на пол. На всю комнату выдохнул, басом, как кит выныривает.

— Тьфу ты, Ген Дмитрич. Ну вы это… предупреждайте как-то, что ли.

— Хотя, не шучу. На самом-то деле действительно просила. — Я надел шапку, поправил. — Но я её, в общем, послал. Сказал, Серёженька занят, у него тут датчики коленвала, у него «Логан» ходовой, ему не до садоводов и не до парничков. Так что живи. Пока.

— Пока⁈

— Пока. — Я подмигнул Толе и шагнул за ворота. — В следующий раз, может, и не отбрешусь, имей ввиду.

Толян за моей спиной снова начал давиться. До меня донеслось его сдавленное «Серёженька, может, пирожок» — и опять этот хрип, как у старого «Москвича» на холодную. Серёга что-то отвечал, негромко, по интонации — то ли матерился себе под нос, то ли молился, я уже не разбирал, да и не моё это дело, в принципе.

Я закрыл за собой ворота.

Постоял секунду на пятачке перед сервисом. Выдохнул. Морозный воздух царапнул в горле, в носу защипало, и в висках вроде как чуть-чуть отпустило. Сел в «Киа», завёл.

Достал телефон, промотал контакты до Панкратова. Серёга снял на четвёртом гудке, и где-то у него на фоне гудел кулер и кто-то из коллег матерился про сервер, и про то, что «опять упал, зараза».

— Ген, чего.

— И тебе привет, Серый, пробей мне одного человечка. Прям по всем базам, до чего дотянешься, не ленись.

— Ну диктуй, чего ты.

— Романов Дмитрий Андреевич, пятьдесят восьмого года, Калуга. Больше пока вообще ничего не знаю, извини.

И вот тут он замолчал. Я даже услышал, как у него там, в его дежурке цэ-о-дэ-дэ-шной, скрипнул стул, как он отодвинулся от стола.

— Гена, — это он уже на полтона ниже сказал, голос у него такой — рабочий, без шуточек. — Ты опять во что-то вляпался?

Я смотрел в лобовое стекло. На нём с утра остался след от какого-то голубя, что ли — белёсая такая загогулина, и я её уже, по ходу, в третий раз за день разглядывал, как будто там Третьяковка.