Таксист из Forbes 4 - Ник Тарасов

— Чёрный с молоком, — коротко уронил он. — Без сахара.

Я улыбнулся краешком губ и поднялся, пошёл к стойке. Девчонка подняла голову, её золотистый ореол был всё там же, ровный. Хорошо ей, по-доброму завидую.

— Ещё один такой же. Чёрный, большой, с молоком и без сахара.

— Сейчас сделаю.

Постоял у стойки, пока шумела кофемашина, боком чувствовал, как он сидит за столиком не оборачиваясь, не наблюдая, просто сидит и ждёт. Аура у него за эти полминуты не изменилась ни на тон, ни нервного бурого, ни жёлтой ряби «а вдруг сейчас что-то пойдёт не так», ничего. Сапфир и серебро, как в музее минералогии.

Надо же, Петров. Тебе попался самый ровный собеседник за последние время.

Я взял кофе, вернулся и поставил перед ним, сам сел. на свой стул.

— Спасибо, — негромко произнёс он.

Он отхлебнул, поставил кружку ровно посередине между нами, как будто это была какая-то нейтральная полоса, через которую мы оба договорились не лезть. И начал говорить.

Без подводок, без «ну, с чего бы начать». Будто заранее у себя в голове разложил по порядку и сейчас просто доставал по одной карточке.

— Санаторий «Сосновый бор», — уронил он негромко. — Калужская область. Я туда поехал по путёвке от завода, профсоюз дал, лето восемьдесят шестого, вторая и третья смены. Больше месяца получилось. Дождь шёл почти каждый день. Сейчас вспоминаю — ну какой санаторий, грязь под кедами и одеяло сырое. А тогда казалось — отпуск, море впечатлений.

Я слушал и сидел тихо.

— Светлане было двадцать три. — Он не сказал «вашей маме», сказал «Светлане», и в этом «Светлане» у меня внутри опять что-то слабо отозвалось. — Она работала в библиотеке санатория. По распределению, после техникума, второй год. Тихая. С такой… осанкой человека, который привык не занимать много места. Я её первый раз увидел на скамейке у второго корпуса. Дождь только закончился, асфальт мокрый, она сидела с книжкой. Цветаева. Потёртый такой томик, с закладкой из автобусного билета.

Изменений в Интерфейсе не было. Сапфир, сверху серебро. Ни одной жёлтой искры, ни одной ряби.

— У нас тогда все закрутилось, даже не знаю как так получилось — взрыв эмоций, наверное. У меня тогда дома было… — он на секунду подыскал слово, — нехорошо. С женой. Мы прожили к тому моменту уже лет восемь, и она ребёнка не хотела категорически. Категорически — это даже я мягко выражаюсь. Был разговор, ультиматум: ещё раз заведёшь эту тему — собирай чемодан. А я был мальчик из приличной семьи, для меня развод тогда был… — он усмехнулся без веселья, — ну, как сейчас вот для кого-то банкротство, наверное. Конец биографии.

Я кивнул. Не потому что соглашался. Просто чтобы он видел — слышу.

— Мы со Светланой созванивались. После санатория. Не часто, раз в неделю где-то, она звонила с почты, на переговорный пункт. Я ей — на тот же номер, в назначенный день и час. Это шло месяца три. — Он помолчал, провёл пальцем по краю кружки. — А потом был звонок. Один. Короткий. Я, помню, в коридоре у телефонного столика стоял, в тапках. Она сказала: «Я беременна. Помощь не нужна, больше не звони». И всё. Гудки.

Он сглотнул.

— Я через пару дней поехал в Алексин. Нашёл адрес — это, в общем, было несложно по тем временам, я про неё знал, где живёт, на какой улице. Стоял у подъезда минут сорок. Курил. Всё пытался себе представить, как я поднимусь на второй этаж, нажму на звонок, и что я ей скажу. И что она мне скажет. И что я буду делать после этого — со Светланой, с женой, с собой. — Он поднял на меня глаза. Светло-серые, без тумана. — Не поднялся, Гена. Развернулся, дошёл до автобусной остановки и уехал на вокзал.

Сапфир стал плотнее. Серебро по краю — тоже. Ни намёка на лимонную рябь. Ни на одной фразе, ни на одном слове. Я отслеживал, я честно отслеживал — у меня привычка такая теперь, профессиональная почти.

— Я был трус, Гена. — Сказал он это просто. Без надрыва, без театра, как факт из анкеты. — Я себе тогда придумал удобную формулу. Финансово помогу — а морально не имею права. Я ведь женат. Какое право я имею прийти и сказать «здравствуй, Света, давай я тут буду иногда приходить». Она же сама сказала — не звони. Значит, всё, значит, уважаю выбор. Очень удобная, понимаешь, конструкция.

И тут у него в горле что-то скрипнуло. Мелко так, по-стариковски, как будто внутри у него что-то сухое за что-то зацепилось и не пускает воздух дальше. Он закрыл рот. Положил обе ладони на стол, ровно так, аккуратно. Смотрел в кружку.

Я не лез. Сидел, держал свой кофе, и впервые за весь разговор поймал себя на том, что у меня самого в горле тоже что-то стоит. Не ком даже — так, шершавый комок какой-то.

За окном снова проехала «Газель» с надписью «Пятёрочка» — не та, утренняя, другая, я по номеру понял. Бабушка с «корзиночкой» в углу зала допила свой чай, поднялась, пошла к выходу мелкими шажками. Колокольчик над дверью брякнул, ушла. Девчонка за стойкой что-то тихонько напевала под нос, протирая молочник. Часы тикали. Жизнь шла.

Романов молчал. Долго. Я на часы над кассой — секундная стрелка успела пройти полный круг и зайти на второй заход. Полторы минуты. По меркам обычного разговора — катастрофа, в такие паузы люди суют что попало, лишь бы занять эту самую паузу. А тут было нормально. Тут это было единственным честным, что он мог сейчас сделать.

Я отхлебнул свой остывший кофе. Глотнул через силу — глотать было трудно.

Ну что, Петров, можно сказать ему «Здравствуй, папа»?

Глава 8

Романов поднял глаза от своей кружки, слегка прокашлялся ещё раз, и видно было, что ему этот сухой комок в горле теперь придётся проталкивать всю оставшуюся беседу. Он отхлебнул кофе, поморщился — видимо, тоже остыл. Я подумал, надо бы взять ему свежий, но тут же отбросил эту мысль. Не время сейчас за кофе бегать.

— Я после того, как вернулся домой, не спал, Геннадий. Дня три, наверное. Может, четыре. Я плохо помню. — Он смотрел не на меня, а куда-то за моё плечо, в окно, на ту самую «Газель» с «Пятёрочкой», или уже на следующую, я уже сбился. — Не ел толком. Что-то жевал на работе,