Таксист из Forbes 4 - Ник Тарасов

В трубке стало тихо, прямо вот совсем, я даже услышал, как он там кружку отодвинул со стуком об стол. Стук об стол — и все.

— Понял, — выдал он наконец. — Перезвоню.

И все, ну вот совсем всё, без «ты с ума сошёл», без «ты чего, Ген», без всяких там уточнений, на которые я бы сейчас все равно ничего нормального не ответил. Вот за это я и уважаю Серёгу, он не из тех, кто лезет под кожу, когда у тебе и так хреново. Сунул телефон обратно в подстаканник, заглушил «Кию», посидел ещё с минуту, глядя на ворота. Внутри Толян сейчас, ясно, дорассказывает Серёженьке какую-нибудь новую серию про блины с творогом. Ну и ладно, пусть ржут, им сегодня можно, а я пойду домой пешком, тут три квартала всего, нужно пройтись.

* * *

Лабрадоры как правило не воют. Но в этот раз Барон выл. Я его услышал, ещё когда поднимался на свой этаж — низкий такой, протяжный звук, от которого у нормального человека в груди начинает что-то ныть, ну а у меня и так с утра всё ныло, так что хуже не сделалось, в принципе. Тамара Ильинична, видимо, опять на смене, а Барон стоит за дверью сто третьей, скребёт когтями по дерматину и подвывает в щель — на одной такой обиженной ноте, мол, ну сколько можно. Я остановился на площадке, он на секунду затих — учуял, наверное, — и тут же завыл с новой силой, ещё громче, мол, ты тут стоишь, а меня не выпускаешь. Достал телефон, написал Тамаре Ильиничне коротенько: «Я Барона выгуляю, не волнуйтесь». Ответ пришёл через минуту: «Геночка, спасибо тебе, ключ у тебя есть».

Открыл — и он вылетел из квартиры так, что чуть с ног меня не сбил, золотистая такая торпеда чистого восторга. Лизнул в подбородок, ткнулся головой в живот, заскакал на месте всеми четырьмя лапами одновременно. Я пристегнул поводок.

— Пошли, бандит, погуляем.

На улице он сразу потащил меня к своему любимому сугробу у трансформаторной будки — там у него какая-то особая собачья почта, он каждый раз её обнюхивает минут пять, не меньше. Я стоял рядом, держал поводок и смотрел на его золотистую спину.

И вот тут случилось то, ради чего я, собственно, и поплёлся гулять. Интерфейс взял и заткнулся. Не «приглушился», не «отошёл на второй план» — именно вот заткнулся, как будто кто-то рукой переключатель щёлкнул. Внутри стало пусто и тихо, как в боксе после закрытия, когда ворота опустили и свет выключили. Я присел на корточки, стянул перчатку, положил ладонь ему на лоб, между ушами, где шерсть короткая и тёплая. Он повернул морду и затих, стоял и дышал — ровно, по-собачьи, без претензий ко мне, к жизни, к погоде, к тому, что хозяйка опять на смене. Лоб у него был тёплый. Не горячий — именно тёплый, как кружка чая, которую полчаса назад заварил и забыл на столе. И через эту тёплую ладонь в меня шло что-то такое простое, что и слова не подберёшь — не любовь, не жалость, ничего из этих красивых словарей. Просто «ты тут, и я тут, и нам обоим, в общем-то, нормально». Заземление, как штырь в землю в грозу — весь разряд уходит туда, мимо тебя, а ты живой остаёшься.

— Геночка!

Поднял голову. Тамара Ильинична свесилась с балкона в халате поверх пуховика, седой пучок растрёпан, очки на кончике носа. Она, оказывается, уже домой пришла.

— Геночка, ты не голодный? У меня борщ! Поднимайся, налью!

— Спасибо, Тамара Ильинична. Только пообедал.

— Точно?

— Точно. В «Перекрёсток» заскочил по дороге, наелся.

Соврал. Не был я ни в каком «Перекрёстке», у меня в животе с утра одна овсянка с бананом, и больше ровным счётом ничего. Но если бы я сейчас поднялся к ней на борщ, она бы посмотрела на меня своими внимательными глазами один раз — и всё, поплыл бы я. Сидел бы у неё на кухне с тарелкой и рассказывал про звонок в восемь утра, про санаторий «Сосновый бор» под Калугой, про жёлтую клеёнку в мелкий ромбик и про мамину спину у окна. А я этого пока не хотел, я ещё сам не разобрался, чего у меня там.

— Ну смотри. Если что — заходи, борща много, на трёх Геночек хватит.

— Зайду, Тамара Ильинична. Спасибо.

Она кивнула и ушла с балкона. Погуляли мы с Бароном ещё минут двадцать. Я шёл за ним и молчал, и впервые за день в голове было пусто — не «опустошённо», а именно по-хорошему пусто, как бывает, когда долго болело и вдруг отпустило.

— Спасибо, бандит.

* * *

Поднимался к себе, и почти у двери телефон в кармане завибрировал. Серёга.

— Ген.

— Слушаю.

— Романов твой чистый, как спирт. — Голос у Серёги опять рабочий, без интонаций, как протокол. — С Дроздовым по идее не пересекался — ни по контрагентам, ни по родне, ни по адресам, я везде пробежал.

— Дальше давай.

— «РомТех», ООО. Промышленные фильтры для систем вентиляции, для производств всяких. Гендиректор и единственный учредитель — он сам. Оборот за прошлый год сто восемьдесят миллионов. Не олигарх, ну и не побирушка тоже. Налоги платит, в арбитражах был два раза — оба хозяйственные споры с поставщиками, и тот выиграл, и этот.

— Семья.

— Разведён еще в девяносто первом. Детей по базам нет ни одного. Прописан в Москве, Профсоюзная. Машина — «Тойота Камри», семнадцатого года, белая. Судимостей нет, в розыске не значится, по приставам пусто. Сестра в Воронеже — Романова Тамара Андреевна, шестьдесят восьмого года, работает в библиотеке, господи прости.

— Спасибо, Серёг. Выручил, как всегда.

— Да не за что. — Пауза. — Ген.

— А?

— Если что — звони.

— Угу.

Положил трубку. Сел в прихожей на табурет, прямо в куртке, в ботинках, как пришёл. И тут до меня дошло, что решение-то у меня уже принято.

Глава 7

Зайдя домой, быстро разделся и прошёл на кухню, поставив чайник — чисто на автомате. Сел за стол, положил перед собой телефон. Ну, думаем, Петров.

Место. Не дома — это сразу нет, никаких «приезжайте ко мне», никаких «давайте я к вам». Только публичное, нейтральное и со свидетелями. Кафе «Берёзка» на Володарского подходит: окна на улицу, столиков всего штук восемь, там обычно сидят две-три бабульки с пирожными «корзиночка» и кассирша Ленка, которая меня знает в лицо, я туда раз в неделю