Метемпсихоз - Борис Вячеславович Конофальский

(большой армейской заставе), будет поспокойнее. Но эти восемьдесят километров по карте на грунте выльются во все сто пятьдесят… То есть по барханам часов пять хода. Пять часов по землям даргов.

И Оглы всё это понимает; конечно, он устал не менее Андрея Николаевича, но страх сам по себе неплохой стимулятор. Проводник, чуть склонившись к рулю, внимательно смотрит вперёд, и Горохову кажется, что в ближайшее время тот не начнёт дурковать.

Пока. Вот только он не мог решить, сколько будет длиться это «пока». Всё дело было в том, что ему становилось ещё хуже. Ко всем прочим своим недомоганиям, которые и так ему досаждали в немалой степени, он вдруг стал чувствовать, что у него начинают болеть ещё и глаза. Сначала они начали слезиться, и Андрей Николаевич подумал, что это от недосыпа и яркого дневного солнца, от нестерпимо светлых барханов. Но он понимал, что на барханы ему трудно смотреть несмотря на то, что стёкла кабины были затонированы. Это был нехороший знак. Бывший оперуполномоченный снова лезет в аптечку, там должен быть маленький пластиковый тюбик с каплями для глаз. В каждой аптечке есть такой, хотя до сего дня Горохов никогда подобными каплями не пользовался. Они принесли облегчение. Но тревожности не убавили.

«Глаза… Что с ними? Могут ли они начать болеть из-за радиации, что я схватил в бункере?».

В общем, из всего букета его недомоганий это было, наверное, самым неприятным. Он снова бросает взгляд на проводника. Тот уже осунулся, лицо усталое, но он ведёт машину. И даже замечает следы ног вперёд Горохова:

- Дарги прошли. Вон следы…

- Останови, - сразу командует Андрей Николаевич и, надев очки, вылезает из машины.

Так и есть. По подножию длинного бархана прошла стая даргов, два молодых воина, самка, кажется, с детёнышем. Обычное дело, так разделяются большие стаи этих существ. Два молодых самца, достигших полового созревания, но не получивших от стаи самку, воруют оружие и одну женскую особь и уходят на новые территории. Эти прошли здесь часа два назад, шли на восток к реке.

«Там, конечно, больше саранчи, но там и шершней больше».

В общем, было ясно, что даргов в этих местах много. Он возвращается и говорит Аязу:

- Соберись и будь внимателен, до вечера останавливаться не будем… Нельзя.

Аяз ничего ему не ответил, включил передачу и поехал дальше. А Горохов стал думать о том, какой препарат ему принять – стимулятор или обезболивающее. За час езды дважды оживала рация, он слышал переговоры капитанов на реке. Это немного успокаивало его: хоть какие-то люди рядом. Аяз тоже слушал. А после, ещё через полчаса езды, Горохов почувствовал, что пора принимать стимулирующее вещество, потому что он стал… нет, не засыпать, а проваливаться в тяжёлое забытьё. Пару раз он каким-то чудом выдёргивал себя из него, возвращаясь в реальность и стараясь после этого себя как-то взбодрить… И, конечно же, Оглы всё это замечал. В общем, больше тянуть было нельзя, и он закидывает в рот синюю капсулу, запивая её водой.

Через пять минут бодрость к нему возвращается, и снова он прислушивается к разговорам, что доносятся из рации. Да, теперь Андрей Николаевич чувствовал себя поувереннее, но… глаза у него начали гореть и слезиться. Он снова закапал их. А потом откинул голову на диван и закрыл веки. Жжение не проходило. А ещё появился привкус железа во рту… Или привкус крови. Он думает, что это из-за грибка, и, зажав револьвер между колен, сплёвывает себе в ладонь. Некоторое время разглядывает свою слюну, но следов крови в ней не находит и вытирает руку о полу пыльника. Его слюна опасна для окружающих, для Оглы в данном случае; она может носить в себе споры грибка, обосновавшегося в бронхах Горохова, но Андрею Николаевичу на это плевать. А глаза продолжает жечь, и теперь ему кажется, что жжёт их изнутри, из черепа. Он в который уже раз закидывает голову и некоторое время едет так.

Бывший уполномоченный всегда полагался на свою внимательность. И не напрасно, она его никогда не подводила. Вот и теперь он, едва открыв глаза, сразу заметил: что-то изменилось в кабине грузовика. У него была тяжёлая голова и глаза горели, но ему потребовалась всего пара секунд, чтобы понять, что именно. Оглы был всё такой же, и кабина не изменилась, а вот свечной ключ из дверного кармана… не торчал.

Сам по себе это был небольшой кусок железа, двадцать сантиметров в длину. И не такой уж и тяжёлый. Но в сильной руке…

В общем, Горохову стало ясно, что Оглы не успокоился и что договориться с ним не получится; и что теперь ему лучше глаз не закрывать. Горохов ничего насчёт ключа Аязу не говорит, а просто едет дальше, всматриваясь через пыльное стекло двери в окружающие их барханы, в грунтовые проплешины с кактусами. А мотор машины чуть напрягается, началась возвышенность, и грузовик ползёт в горку. И, как пальцы из песка, один за другим стали возникать термитники. И он узнал это место. Да, он здесь бывал пару раз. Горохов сразу принимает решение:

- Бери на восток.

- К реке? – кажется, Аяз удивлён.

- Да.

- Зачем? – не понимает проводник. – Ты же говорил, нам на север.

- Мне нужно отдохнуть, - отвечает Андрей Николаевич. И добавляет: – Тебе, кстати, тоже.

- Днём будем отдыхать, сейчас, что ли? – всё ещё сомневается Оглы.

- Да, сейчас, я устал, мне нужно поесть и поспать.

- А дарги?

- Я бывал здесь… Берег –сплошные гнёзда шершней, тут не должно быть даргов, – обещает ему Горохов. Хотя сам он в этом не уверен, но шершней тут действительно всегда было в изобилии. Но и дарги могут присутствовать. Но теперь, если выбирать между небольшой вероятностью нарваться на дикарей или, едва закрыв глаза, получить опасный удар… Горохов выбирает даргов.

Они ещё некоторое время, примерно полчаса, поднимаются на возвышенность, а потом Андрей Николаевич говорит ему, указывая стволом револьвера:

- Вон камни, езжай к ним, там спуск к реке… Прямо вдоль гряды… Там удобно.

Да. Это место он помнил, именно так всё и было. И уже через некоторое время один за другим в лобовое стекло машины врезались два шершня. Судя по всему, когда-то это был рукав какой-то реки, впадавшей в Каму, а