Рекрутъ - Геннадий Борчанинов

Но в целом — ничего сложного, не сложнее, чем освоить ещё один язык программирования, когда ты уже знаешь основы. Брал уголёк, дощечку, выписывал на неё слова, которые требовалось запомнить по-новому. С фитой и ижицей проблем не было, встречались они нечасто, в словах греческого корня, твёрдый знак на конце слова после согласной тоже усилий не требовал, очень скоро я ставил его уже на автомате. А вот проклятые яти и буква, правильного названия которой я не знал, но мысленно обозвал «хохляцкой i». Принципа, по которому в слове ставились они, а не их более привычные версии — «е» и «и», я так и не понял, в итоге просто заучивал. На слух никакой разницы не было.

Отличались окончания в падежах, формы местоимений. Полковаго вместо «полкового», мёртвыя вместо «мёртвые», и так далее.

Никодим, узнав, что я учусь по его молитвослову, проникся ко мне неожиданной симпатией. Сам он умел только читать по слогам, водя пальцем по буквам, и моя способность прочитать едва ли не полстраницы за пару секунд, поразила его до глубины души.

Он же дал мне и несколько дельных советов, про ту же «фиту», например. Денег за науку он не брал, и я расплачивался ответными мелкими услугами. Обслужил его фузею, смастерил из кожи новую обложку для его молитвослова взамен растрёпанной и изодранной. Потом он попросил меня написать письмо старушке-матери, куда-то под Вологду, и я написал, неторопливо и сосредоточенно, разборчивым каллиграфическим почерком, со всеми ятями и фитами на всех положенных местах. Он перечитал его дважды, по слогам, шевеля губами, и посмотрел на меня так, словно я на его глазах окончил Оксфордский университет.

— Складно получилось, — улыбнулся он.

Это была первая успешно написанная вещь в этом времени, и я гордился ей больше, чем дипломом бакалавра.

Проситься обратно к Далевскому я не собирался. Подальше от офицеров — спокойнее жизнь, эту нехитрую истину я усвоил давным-давно. Я просто снова начал писать письма для простых солдат, теперь уже без ошибок, и слух прошёл сам собой. Брал полкопейки за письмо или записку, независимо от объёма, писал чисто и без помарок, ровным аккуратным почерком.

Ручеёк заказов потёк обратно, понемногу, одно-два письма в несколько дней, и Прохор только косился на меня издали. Подходить не рисковал, побаивался меня.

Я, впрочем, в его епархию почти не лез, на одних только письмах не зацикливался. Ручной честный труд кормил гораздо лучше. Я даже часто брал не деньгами, а бартером или услугой за услугу, и это привязывало меня к полку и роте куда надёжнее любого бизнеса.

Потому что главное было не в деньгах, а в том, что меня перестали считать чужим.

Барчуком со странностями, это да, но при этом всём — своим, Васькой Гусевым, с которым можно и пошутить, и посмеяться, и в разведку сходить. Я не набивался никому в друзья, это всё вышло само собой, просто я делал то, что умел, и старался делать это хорошо. А когда человек старается, это видно, по его отношению к делу. А отношение к делу порой куда важнее умения.

Причуды мои, впрочем, никуда не делись, я продолжал насаждать гигиену с упрямством бульдозера. Умывальником у колодца поначалу пользовались только я да Кирилл, но вскоре подтянулись и другие, сначала только в жару, ополоснуться холодненькой водой, а потом и просто так. Привыкли.

Новое отхожее место, подальше от жилья и источников воды, сперва тоже вызвало смешки, дескать, барину в нужнике уединение требуется, предлагали мне с собой кофею или утреннюю газету. Но я на эти смешки не обращал внимания, потому что знал — большая часть смертей в здешних армиях наступает вовсе не от пуль или штыков, а от позорного недуга, вызванного антисанитарией и скученностью.

Я даже не пытался ничего объяснять. Меня подняли бы на смех, вздумай я заявить про микробов в воде, покрутили бы пальцем у виска. Я просто делал то, что считал нужным. Копал нужники, кипятил воду, драил начисто свой котелок, и артельный котёл тоже. Мыл руки с таким остервенением, что ещё немного — и я подумал бы про начинающийся ОКР. Надо мной даже перестали смеяться, потому что к своей и артельной гигиене я относился со свирепой серьёзностью, и это видели.

Иваныч за этим наблюдал молча. Однажды, наблюдая, как я отказываюсь принимать наряд, пока Косой не отдраит котёл начисто, он только хмыкнул.

— Я-то думал, дворяне просто духами поливаются, — сказал он. — А ты вон какой чистюля.

— Подумаешь, просто кишки берегу, — проворчал я в ответ.

От статуса барчука я уже устал отбрехиваться. Он ничего не сказал, но, кажется, запомнил мои слова.

А потом слёг Трифон.

Большой, как скала, способный любого скрутить в бараний рог. Сперва он просто стал тише обычного, безо всякого аппетита ковырялся в утренней каше. Я заметил, но не придал значения, мало ли, всякое бывает.

А к вечеру скрутило уже его.

— Сожрал не то что-то, кажись, — выдавил он, хватаясь за живот. — С самого утра крутит… Думал, пройдёт…

Не прошло. Ночью он несколько раз выбегал до ветру, а к рассвету уже скорее выползал, серый, осунувшийся, с запавшими глазами. Я смотрел на его мучения, и внутри у меня холодок пробегал по позвоночнику.

Я не врач, но я знал, как это выглядит. Читал сотни раз, видел в кино. Дизентерия, выкашивающая целые армии. Тихо, одного за другим, без грохота пушек и боя барабанов. Бесславно, позорно.

И если слёг Трифон, этот громила, кажущийся несгибаемым, как стальной лом, то это не случайная хворь от немытого яблока. Это начало.

Я поднялся и вышел в предрассветную мглу. Где-то у соседних изб тоже слышались тихие стоны и торопливые шаги к нужникам. Не у нас одних это началось. Я стоял, смотрел на сумеречное небо и понимал с ужасающей ясностью, что пришло как раз то, чего я и боялся. В полковом лагере началась эпидемия.

Глава 6

Эпидемия вползала тихой сапой, как диверсант, как ядовитая змея, только урона она способна нанести гораздо больше, чем любой шпион.

Трифон оказался далеко не первым в полку. Когда я вышел перед рассветом и услышал стоны от соседних изб, я ещё надеялся, что ошибаюсь. Увы, не ошибся. Вскоре стало понятно, что хуже всего пришлось второму батальону, что квартировал