Без страха и упрёка 2 - Андрей Борисович Земляной

— Это уже записано как обязательное условие, — ответил Мельников. — Наружных органов подстройки вообще не будет.

Сулакшин передал отчёт по эксплуатации, специалисты уточнили продолжительность работы от батареи, порядок ношения и слабые места креплений. Разговор занял меньше часа: инженеры уже знали, что именно предстоит переделать, и не собирались превращать боевых офицеров в участников конструкторского совещания.

Главная трудность была очевидна. Десять станций группы собирали вручную, подбирая детали и доводя каждый аппарат отдельно практически до совершенства. Институту предстояло добиться тех же характеристик на серийных отечественных комплектующих, без индивидуальной подгонки каждого экземпляра.

— Первый лабораторный макет серии будет больше и тяжелее, — сказал Мельников. — На нём проверим устойчивость генераторов, выходную мощность и питание. После этого займёмся носимым корпусом.

— Размер макета значения не имеет, — ответил Тихонов. — Но на испытания группа должна получить станцию, которую человек носит постоянно, не занимая рук.

— Именно так и записано, — подтвердил Руденко. — Товарища Сулакшина вызовем при проверке питания и гарнитуры, а товарища Штурмина — когда появится компоновка носимого образца. Постоянно держать их в институте необходимости нет.

— Все вызовы через меня, — напомнил Степан Григорьевич.

— Разумеется, товарищ майор.

Перед уходом Алексей остановился возле разобранной станции. Несколько недель назад её собирали в небольшой мастерской, перематывая катушки и подбирая каждую лампу. Теперь аппарат лежал среди схем и отечественных деталей, а специалисты уже не доказывали, что такая связь возможна. Они решали, как получить те же четыре канала, пять ватт и требуемую дальность не в десяти, а в сотнях одинаковых экземпляров.

— Через десять дней будет первый макет, — сообщил Мельников.

— Три километра? — спросил Алексей.

— Сначала стол, приборы и пять ватт, — ответил Николай Петрович. — Потом три километра. После них пойдём за пятью.

Через четыре дня после поездки в институт Алексея вызвали к телефону. Звонила Целиковская.

— Лёша, ты сегодня свободен? — спросила Людмила.

— Если для тебя то разумеется, — ответил Алексей.

— А для Орловой и Александрова? — Людмила рассмеялась. — Григорий Васильевич прислал машину и велел передать, чтобы ты не забыл тетрадь.

— Почему он уверен, что в ней что-то есть?

— Потому что Любовь Петровна уверена. В шесть пожалуйста будь готов.

Дача Александрова стояла среди начинавшего желтеть сада. После дневного дождя дорожки оставались мокрыми, с крыши мерно капала вода в подставленную бочку, а из распахнутого окна гостиной доносились звуки рояля и голоса.

Когда Алексей вошёл в гостиную, Целиковская первой заметила небольшой свёрток у него под мышкой.

— Это тоже ноты? — спросила Людмила.

— Нет. Это тебе.

Он протянул ей завёрнутую в бумагу жестяную банку. Людмила развернула её, прочитала надпись и недоверчиво посмотрела на Алексея.

— Настоящий кофе?

— Арабика.

— Лёша, где ты её достал?

— В нашей организации встречаются люди, которые бывают в разных местах. — Он пожал плечами.

— И ты потратил такую редкость на меня?

— Нет, Люда. Я её для тебя и доставал.

Целиковская прижала банку к груди и быстро поцеловала его в щёку, не обращая внимания на улыбку Орловой.

— Теперь новые песни можешь не показывать, — сказала Людмила. — Я всё равно тебя прощу.

Кроме хозяев и Целиковской, там находились Александр Наумович Цфасман и Константин Симонов, а перед ним лежала толстая папка, перевязанная тесёмкой.

— Вот человек, из-за которого редакция постепенно превращается в почтовое отделение, — сказал Константин Михайлович после знакомства.

— Жалобы поступают? — спросил Алексей.

— Требования, — ответил Симонов со смешком, развязывая папку. — С фронта просят ноты. Из госпиталей спрашивают, где можно услышать песни ещё раз. Рабочие одного завода требуют сообщить, когда будет следующая. А в Москве уже спорят, существуете ли вы вообще.

— Некоторые считают, что за фамилией Штурмина скрывается несколько композиторов, — добавила Орлова. — Другие уверены, что вы украли неизвестный архив. Третьи обижены тем, что вы ни у кого не учились.

— Я уже вщзволнован, — заметил Алексей.

— В творческой среде всегда серьёзно относятся к чужому успеху, — произнёс Цфасман словно извиняясь. — Особенно если публика не спросила разрешения, прежде чем запомнить мелодию.

Александров кивнул на тетрадь.

— Вы обещали новые песни.

— Не вам, Григорий Васильевич.

— Тем хуже. Значит, придётся слушать без предварительной договорённости.

Цфасман уже открыл крышку рояля. Алексей сел на табурет, перелистнул несколько страниц и начал без вступления.

— Остался дом за дымкою степною,

Не скоро я к нему вернусь обратно.

Ты только будь, пожалуйста, со мною.

товарищ Правда

Цфасман, собиравшийся подхватить мелодию, в четыре руки не стал играть замерев, Симонов опустил руку на папку и больше не двигался до конца песни.

Когда Алексей убрал руки с клавиш, в комнате несколько секунд сохранялась тишина.

— Повтори последний куплет, — попросил Симонов.

Алексей повторил. Константин Михайлович выслушал и медленно кивнул.

— Вот это сейчас нужно, — сказал Симонов. — Вот это. Без плаката и без крика. Ровно мощно словно танковая атака.

— Мужской голос, — произнёс Цфасман глядя куда-то в пространство. — Оркестр небольшой. И никаких труб в начале, иначе всё испортим. Только струнная группа.

— Я её петь не стану, — сказала Орлова. — Здесь нужен человек, которому верят ещё до первой строки.

— Название? — спросил Александров.

— «Товарищ Правда», — ответил Алексей.

Цфасман записал его над нотами.

Вторую песню Алексей начал тише:

— С чего начинается Родина? С картинки в твоём букваре…

Целиковская, стоявшая у окна, отвернулась к саду. Орлова слушала неподвижно, положив ладони на спинку кресла. Симонов смотрел в стол, а к середине второго куплета снял очки и провёл пальцами по переносице.

Последний аккорд затих, и Александров мелко перекрестился.

— Господи боже. Это настоящее чудо…

— Её нельзя отдавать торжественному певцу, — первым сказал Цфасман. — Споёт громко — убьёт.

— Нужен мужской голос, почти без нажима, и можно вообще несильный. Вот Марик Бернес отлично споёт, — согласилась Орлова.

Симонов надел очки.

— После этой песни каждый вспомнит своё, — произнёс Константин Михайлович. — И спорить с ней никто не станет.

Александров прошёл к окну и вернулся.

— Она могла бы стать главной темой фильма о разведчике, — сказал Григорий Васильевич. — Не песни в фильме, а всего фильма.

— Сначала