Фантастика 2026-172 - Юрий Лермонтович Шиляев

Волчок, — поднял его, прижал к груди, потрепал по загривку. — На вот тебе, — положил в будку кусок хлеба и сунул туда щенка. Не замерзнет, все-таки не декоративная квартирная собачка, наполовину лесной зверь.

Хотел привычно поднять два ведра. Не смог. Вот ведь незадача, мало того, что пацан мелкий, он еще и слабый. Блин, опять думаю о себе в третьем лице…

В конце концов, одно оставил у колодца, второе кое-как дотащил до крыльца.

— Тебе помочь? — из дома выскочила Настя.

— Ведро в дом занеси, — попросил ее. — Я вторым сбегаю.

— Давай я сама схожу, — предложила девочка.

Я поднял на Настю взгляд и замер: ее окутало легкой розовато-голубой дымкой. Буквально на миг, но я успел это заметить. Сочувствует? Испытывает нежность? Похоже на то. Кажется, у меня возник еще один вопрос, с которым надо будет разобраться: у меня что-то со зрением, или я действительно вижу ауру людей? И ауру ли?

— Не надо, — буркнул в ответ и побежал к колодцу.

Пока принес второе ведро, вспотел. Наплескал воды в чуни, но, надеюсь, мои сапоги высохли, за ночь-то под печкой.

С хозяйственными делами управились споро. Клим с Никифором во дворе, Настя с мачехой в доме. Я у них на подхвате, как говорится, принеси, подай, иди на фиг, не мешай.

Завтракали просто: пшенная каша, хлеб, сливочное масло. И все тот же травяной сбор вместо чая. За завтраком Марфа расщедрилась, поставила блюдце с сахаром. Про себя усмехнулся: кусочков наколола ровно по числу едоков. Я взял самый маленький и засунул в рот. Все-таки растущий организм требует глюкозы.

Когда брал сахар, заметил, что Марфа, которая в это время смотрела на меня, будто подернулась рябью грязно-болотного цвета с прожилками серого и черного. Кажется, я начинаю догадываться: жадность, злоба, ненависть — чувства похожие, одно из другого вырастает…

Никифор пил чай с сахаром, а над его головой поблескивало желтым. С ним все понятно, испытывает удовольствие, и вообще мужик на позитиве живет: в Бога верует, о людях плохо не думает. Не держит ни камня за пазухой, ни зла на людей. А что бабу вчера поколотил, так довела. «Я б вообще пришиб такую», — подумал, вспомнив, как она вчера обирала мою спутницу…

Над головой Клима собралась оранжевая дымка. Тоже понятно, парень молодой, сил много, энергия прет дуром…

А над головой Насти все так же мигало то розовое, то нежно-голубое облачко. Я улыбнулся — мечтательница, фантазерка, добрая душа. Но остра на язык и мачеху терпеть не может…

«Кажется, дело в странном минерале, — подумал я. — Вчера я ничего такого не видел».

Незаметно сунул руку за ворот, повернул кулон камнем к груди. Все пропало. За столом сидели обычные люди, и слова, которые они говорили, и чувства, которые испытывали, теперь не имели цвета.

Чай выпил быстро, поблагодарил, встал и тут же вымыл свою миску и ложку в лоханке с водой, стоявшей на скамье у выхода. Давняя привычка, после смерти жены я десять лет жил один, и быт старался не запускать.

— Молодцом, малец, порядок блюдешь, — одобрил Никифор.

— Я до фельдшера сбегаю, шаль отнесу, — сообщил ему.

— А где твоя шубейка? Так и не подпускает пес? — и хозяин дома вытянул замотанный зеленой тряпкой палец. — Тяпнул от души, паршивец. Хорошая зверюга вырастет, — он посмотрел на дочку, улыбнулся и совсем по-другому, ласково, попросил:

— Доченька, найди мальцу Климкин старый зипун. Что ж он голытьбой будет по морозу бегать? А шубейку его заштопай. Ты, Федька, как к фершалке пойдешь, так кинь шубейку на забор, не хватало еще, чтобы Настасью твой щен покусал.

— Хорошо, Никифор Нилыч, — ответил ему и, взяв предложенный Настей зипун, натянул его на себя.

— Большеват, но ничего, рукава подвернешь, подпояшешься, и будешь гонять, — одобрил Никифор.

Я достал из-под печи сапоги, натянул их и быстро поблагодарив хозяев, выскочил за дверь.

У будки присел, вытащил из-под соломы бумаги. Свернул вчетверо, сунул в карман штанов. Шубейку тоже достал, стряхнул с нее сор и кинул на забор.

До земской больницы бежал быстро, отмечая, что так и тянет пуститься вприпрыжку. Пару раз с разбега проехал на ногах под горку по укатанной местами в лед дороге. Отметил, что перестал опасаться резких движений, что не болят суставы. Все-таки молодость — это здорово.

Наталья Николаевна попалась мне навстречу неподалеку от дома старшего сына Никифора — Акимки.

— Федя, ты куда лыжи навострил? — спросила она.

— Здравствуйте, Наталья Николаевна, а я к вам. Шаль вот хочу отдать. Спасибо, не дали вчера замерзнуть, — и улыбнулся.

— Какая улыбка… Ох, и красавцем вырастешь! — она рассмеялась, взъерошила мне волосы. — А что, шапку-то хозяева не дали? Уши не отморозишь?

— Да мне и так нормально, — ответил ей, подумав, что действительно мне нормально, и холода почти не чувствую.

— Ладно, беги, двери открыты. Зайди на мою половину, положи там где-нибудь, — она перехватила в другую руку фельдшерский чемоданчик. — Я к Акиму, ребенка проведать. А ты обязательно дождись меня, я недолго. Осмотрю тебя, вчера мельком глянула, не до того было, сам понимаешь — тяжелая больная. Да, и там Нюра сейчас придет, если хочешь — попроси, чаем тебя напоит.

— А та барышня, которую со мной нашли, она как? — задал вопрос и понял, что ответа жду с нетерпением и боюсь услышать, что женщина умерла.

— Плоха, но жить будет, — ответила фельдшер. — Беги давай!

— Хорошо, Натальниколавна, — ответил ей и усмехнулся — прям, как Нюра соединил имя-отчество.

Добежав до больницы, на крыльце смел веником снег с обуви. Через вторые сени зашел сразу на жилую половину. Вытер ноги, прошел в комнату и положил шаль на комод. Пока раздумывал, ждать возвращения фельдшера или нет, на больничной половине хлопнула дверь.

Раздался звук тяжелых шагов. Я подумал, что Нюра пришла. Она женщина крупная, ступает тяжело, как вчера заметил. Судя по шагам, направилась сразу к больной.

Я взобрался на высокий табурет, отметив, что ноги не достают до пола и уставился на противоположную стену, на календарь. Сегодня десятое марта. Скоро весна, снег начнет таять, подуют теплые ветры с юга…

Загремело в сенях жилой половины, кто-то споткнулся. Наталья Николаевна вернулась? Нет, опять Нюра. Она громко чертыхнулась и воскликнула:

— Прости Господи, согрешишь с этим ведром!