Фантастика 2026-172 - Юрий Лермонтович Шиляев

Сбил снег, снял сапоги и вошел в дом. Меня сразу обдало теплом. Прошел к печи, сунул мокрую обувь в подпечье, чтобы просохла, сверху на голенища положил мокрые насквозь вязаные носки. Подошел к огню, весело плясавшему в поду, вытянул руки.

— На вот, — ко мне подошла Настя, протянула старые, много раз штопанные порты и серую домотканую рубаху, бросила рядом со мной старые растоптанные пимы, с обрезанными голенищами, много раз штопанные. — Это Климкино старое. Сними одежу, мокрый весь. Еще лихоманки тебе не хватало. Иди там, на лежанке разоблакайся. Я уже задергушку повесила, не бойся, никто подсматривать не будет. Да, ноги о дерюжку протри, только полы намыла.

Послушно пошаркал пятками о кусок домотканого половика и обошел печь. Наступил на маленькую скамеечку, потом на приступок печи и запрыгнул на лежанку. Одеял не было, лежанка застелена дерюжками, но печь теплая, так и манило вытянуться и заснуть. Быстро переоделся.

Свою одежду на всякий случай проверил — может тоже что зашито, как в шубейке. Но в карманах нашел только серебряный рубль и два полтинника. По нынешним временам это хорошие деньги для мальчишки. Хотя, учитывая качество ткани и то, как пошита одежда, думаю, что мальчику давали на карманные расходы суммы и побольше. Кем ни был этот Федор-Теодор, родители его не бедные люди.

Аккуратно сложил одежду стопкой. Шаль, которой меня повязала фельдшер, положил отдельно, надо будет вернуть Наталье Николаевне. Теперь я ничем не отличаюсь от деревенских детей, серая рубаха, порты из грубой ткани, больше похожей на мешковину. Подпоясался кушаком. Деньги сунул в карман штанов.

— Ты там как? Все? Давай одежу. Сейчас пойду в баню мыться, заодно состирну, — сказала Настя и засунула руку за занавеску. Я отдернул ткань, подал ей свои штаны и рубаху, и спрыгнул вниз.

— Ишь что удумала, в прачки к оборванцу? — в комнату вошла Марфа.

— Без тебя разберусь, — огрызнулась девчонка и, демонстративно фыркнув, выскочила из дома.

— А ты марш на печь! — прикрикнула на меня Марфа. — Не путайся под ногами.

Не стал спорить. Мне самому хотелось побыть в одиночестве, обдумать сложившуюся ситуацию и решить, что делать дальше.

Я снова влез на печь, задернул занавеску. Услышал, как Марфа шебуршит у сундука, который стоял у противоположной стены. Отодвинул край задергушки, но рассмотреть ничего не смог, только широкую юбку на необъятном заду женщины, склонившейся к сундуку. Но она тут же выпрямилась, со стоном растерла поясницу и, со стуком захлопнув крышку, бухнулась на сундук. В руках Марфа держала кожаную папку с золотым тиснением. Она погладила пальцами по золотым завитушкам, расстегнула латунную застежку, но посмотреть, что внутри, не успела — вошел Никифор.

— Что там у тебя? — грозно спросил он.

— Да так, мелочишка… там подобрала… — заюлила Марфа, испуганно глядя на мужа.

Она завела руку за спину и я успел заметить, как несколько листов бумаги упали за сундук.

Никифор подскочил к жене, вырвал папку у нее из рук.

— Ты нас угробить решила окончательно? — закричал он и прошел к печи.

— Никифор, куда в огонь? Кожа-то дорогая! — заверещала Марфа. — Может куда приспособлю. Да хоть валенки подошью!

— Вот погубит нас жадность твоя бабья, да дурья, — голос Никифора был тихим, но таким, что Марфа побледнела. — А ну пошли, поговорим.

И он, грубо схватив жену за локоть, поволок ее в комнату.

Марфа что-то заверещала, но я не слушал. Ужом соскользнул с печи, просунул руку за сундук — благо, тот стоял не вплотную, и тонкая мальчишеская рука пролезла в щель между стенкой сундука и стеной. Достав бумаги, тут же сунул их под рубахой. Едва успел спрятать, как в сенях загремело. Открылась дверь и вошли сыновья Никифора.

— Хорошо как! — Клим прошел к печи, протянул руки к огню. — Уже домом даже пахнет, Акимка. Будто век тут в доме живем, и не скажешь, что полгода почитай пустой стоял.

— Так я смотрел за домом, а неделю до вашего приезда топил, — ответил брату Аким.

Следом появилась Настя.

— Баню упустили, — сердито проворчала она.

Сняв шубейку, девочка кинула ее на сундук, тот самый, напротив печи, и юркнула в комнату, но тут же выскочила назад. Всплеснув ладошками, крикнула:

— Сейчас тятя Марфу прибьет!

— А что она молчит? — удивился Клим, не поверив младшей сестре. — Она ж по каждому пустяку орет дурниной?

— Так он ее придушил натурально! — воскликнула Настя.

Она кинулась в комнату, Аким с Климом за ней.

— Батя, да што ты удумал! — это возглас Клима.

— Прибьешь ведь дуру! — а это уже крикнул Аким, у него голос порезче.

— Тятенька, не надо, не надо, — причитала за занавесками Настя.

Я сидел на сундуке. Семейная свара мне неинтересна. «Свои дерутся — чужие не лезь», — это даже не правило, это закон. Из правил бывают исключения, а из законов — нет.

Никифор вывели, поддерживая под руки. Он прижал ладонь к правой стороне груди, лицо было красным.

— Доведет до греха, — вздохнул он, опускаясь на лавку. — И в гроб натурально загонит. Настька, ты права, надо было на Акулине жениться. Бог с ними, с семью ее детьми, прокормил бы. Польстился на Марфины телеса, как вьюноша, иех! — он сплюнул.

Марфа вышла из комнаты растрепанной, косынка сбилась на бок, жидкая косица выбилась из-под узла. Она вытерла заплаканное лицо и, изобразив на лице покорность, елейным тоном произнесла:

— Никифор Нилыч, в баню-то пойдешь? Темняет уже.

— Какая баня, упустили баню. Третьим паром, что ли, идти? А ты смотри у меня! — он погрозил супруге кулаком. — Если узнаю, что еще что-то припрятала, вожжами в конюшне отхожу так, что сесть не сможешь.

— Как на духу, Никифор, ничего больше! Ту шутку-то я у кошевки подобрала, в стороне валялась. Ну и подумала, что хорошей коже пропадать, на задники валенкам пойдет, — затараторила, оправдываясь, Марфа и тут же сменила тему:

— Давайте за стол, пока вы в съезжей избе маялись, я уж и картошки наварила, и шкварок нажарила.

Голос Марфы был хриплым, она то и дело покашливала. На шее синяки от пальцев мужа. Действительно, не войди Настя в комнату, снова бы все оказались у урядника на съезжей. Никифор — спокойный, терпеливый человек,