Не стучите по артефакту! - Андрей Куняев

Я сделал пометку в журнале: «Утюг Н. Г. Семёновой. Дорожка: обрыв на симв. 2 от пятки. Лак — есть. Восстановить дорожку полностью, проверить замыкание».

Резцы я уже знал какие нужны. И что пора бы их подточить — тоже знал. Повертел в руках, повздыхал. Ну вот что делать? Тратить пару часов на заточку?

И тут вдруг громко хлопнула дверца подсобки, и Кузьмич появился из неё с видом домового, у которого нет ко мне никакого конкретного дела. Ну вот просто решительно нет и всё тут.

В руке домовой держал кружку с молоком.

Поставил её передо мной на край верстака, молча сел рядом. Вот так он и помогал деду работать. С его приглядом сразу всё спорилось.

— Спасибо, — просто сказал я.

Кузьмич не ответил. Угнездился поудобнее и стал прихлёбывать молоко.

Я снова взялся за утюг. Тупой резец № 3 ещё годился для не самой тонкой работы, а потом что-нибудь придумаю. Тем более, что сначала тут можно пройтись вчерне.

Я начал вести резец вдоль дорожки, нащупывая места, где металл ещё помнил рисунок.

Кузьмич сидел-сидел, а потом поднялся.

Я не обернулся — слышал, как он прошаркал к нижней полке у верстака. Там стояли ящики с запчастями, которые я разбирал ещё в первый день. Тяжёлые, занятые всяким хламом, не представляющим ценности.

Донеслось шуршание. Потом лёгкий деревянный стук.

— Иди-ка сюда, — позвал Кузьмич.

Я отложил резец.

За нижней полкой, в том месте, где доска чуть-чуть отошла от основания, было углубление. Небольшое, пальца на четыре. И совершенно неочевидное, если не знать.

Кузьмич, видно, знал, что там тайник. Он уже держал в руках плоский деревянный пенал. На крышке — монограмма «И. Т.», выжженная мелко и аккуратно.

Я взял пенал. Открыл.

Резцы лежали в выемках из плотного сукна: семь штук, разной ширины, крайние — с жалами такой тонкости, что смотреть на них было страшно. Все одинаково сохранные, хорошо заточенные. На каждой рукоятке — та же монограмма, как подпись на письме.

— Дед сам делал? — спросил я.

— Заказывал. У Митрича с Сосновой. Его уже нет давно. — Кузьмич помолчал. — Дед их берёг. Никому не давал.

Я достал резец под номером два — для восстановления стёртых дорожек — и вернулся к утюгу.

Жало вошло в металл совсем иначе. Не с усилием, а пошло, как собака по следу. Рунный символ лёг за одну итерацию: ровно, без залысин, замок с соседним знаком встал сам собой.

Провёл вторую линию, третью — дорожка восстанавливалась, металл её помнил, только и ждал правильного инструмента.

Я закончил работу и выпрямился с чувством глубокого удовлетворения. Утюг будет работать лучше нового!

Кузьмич придирчиво осмотрел мою работу. Похмыкал недоверчиво.

— Не хуже деда, — сказал он наконец.

Это была первая настоящая похвала!

— Кузьмич! — воскликнул я в порыве чувств, — спасибо тебе за пенал!

Он фыркнул и ушёл в подсобку, прихватив с собой кружку. Застеснялся, что ли?

Я покрыл готовый участок рунным лаком, подождал схватывания и взялся за кофеварку.

Горелая мана — это не просто повреждение. Это кто-то перегрузил контур, мана прошла через него с превышением, и в точке перегрева структура кристалла изменилась, стала хрупкой и нестабильной.

Новый контур в такое не ляжет: нужен фиксатор — кристалл-подложка, который держит схему, пока она набирает прочность. Без фиксатора работа бессмысленна.

Я посмотрел на полку с расходниками.

Кристаллы-фиксаторы: ноль штук.

Записал в журнал: «Кофеварка Н. Г. Семёновой. Горелый контур, нужен фиксатор. Работа невозможна без расходников. Закупка сегодня».

Было начало первого. Магазин расходников на Заречной работал до шести, до него минут двадцать пешком. Лучше сходить до того, как начнут подтягиваться клиенты — баба Нюра обещала рассказать соседкам, что мастерская открылась.

Я натянул куртку, взял старенький чемоданчик, куда планировал положить покупки, и вышел на крыльцо.

Октябрь в Зареченске пах мокрыми листьями и чьим-то борщом. Небо было серым, без намёка на просвет — хорошая рабочая погода. Не люблю жару.

На улице было пустовато. Старушка качала коляску, да девочка прогуливала рыжего кота на поводке.

Я посмотрел направо.

Витрина «Зелёной Аптеки» как-то странно и тревожно мигала. Так мигает рунный контур, когда в цепи питания что-то не то. Короткая вспышка, пауза, снова вспышка, пауза чуть длиннее.

Я постоял, глядя на витрину и механически считая вспышки. Вспомнил вчерашнюю встречу с Леной Морозовой из «Зелёной аптеки», посмотрел в сторону магазина, куда собирался идти, и решительно повернул к аптеке.

На двери висела вывеска «Открыто». Рабочее время как-никак.

Я вошёл в аптеку. Звякнул колокольчик, но никто не отозвался. Я перехватил чемоданчик в другую руку и позвал:

— Эй, хозяйка?

Прислушался: тишина. Потом послышался сдавленный голос:

— Помогите!

Голос шёл откуда-то из глубины, приглушённый, но знакомый, женский. Вроде бы я его даже узнал — Лена!

Определить, откуда доносился звук, было не сложно. В дальнем углу, у рабочего стола, стоял сундук. Старый, окованный бронзой, с двумя личинками замков по бокам.

Из-под крышки и слышалось сдавленное:

— Помогите!

Я поставил чемоданчик на пол.

— Лена, вы там? — спросил я на всякий случай.

— Там, там! — донеслось из сундука. — Да откройте уже!

Легко сказать — откройте!

Я подошёл и положил ладонь на крышку. Мана внутри гудела — контур захвата был активирован, замки сцеплены накрест. Классический охранный артефакт, рассчитанный на взломщика.

Только вот незадача: если внутри сундука сидит носитель дара, который в панике неосознанно влил в контур собственную силу — замок мог заклинить намертво. Просто так его теперь не открыть.

— Не двигайтесь! — велел я. — И постарайтесь не паниковать!

— Легко сказать, — проворчала Лена.

— Знаю. И тем не менее.

Щупа у меня с собой не было, но магия была такой мощной, что я пальцами нащупал узел блокировки. Он оказался в правом замке, зажатый петлёй маны.

Дед учил меня работать без инструмента: успокаивать ману, чтобы осела и освободила механизм. Думал, что забыл давно эту науку, но всё получилось. Примерно через минуту замок щёлкнул, и крышка поднялась сама.

Из сундука, щурясь и чихая от пыли, выбралась Лена.

Волосы у неё были растрёпаны, на щеке — царапина, в руках она сжимала какую-то склянку, да так, что побелели костяшки пальцев.

Она была такая незащищённая, хрупкая… Однако быстро овладела собой, выпрямилась, оправила фартук и посмотрела на меня строго, пряча за строгостью своё смущение.

— А вы кто?

— Алексей. Мастерская