Не стучите по артефакту! - Андрей Куняев

На этот раз стук в дверь был лёгкий и неторопливый. Так стучат люди, которые знают, что им откроют.

Я оторвался от верстака, где возился с инструментами, и пошёл открывать.

Кузьмич, дремавший на подоконнике в виде небольшого серо-пыльного вихря, чуть оживился, но не материализовался — выжидал.

На пороге стояла баба Нюра.

Анна Петровна Савельева, первый этаж, второй подъезд соседней пятиэтажки. Я помнил её с детства. Она приносила пирожки деду в мастерскую, когда он ей что-нибудь чинил.

Баба Нюра постарела, конечно, но держалась так же прямо. В руках она несла авоську с чем-то тяжёлым.

— Слышала, вы открылись? — сказала она вместо «здравствуйте». — Вот, кандидата на ремонт принесла.

Я опустил глаза. Из авоськи на меня смотрел самовар.

Старинный, медный, пузатый, с гравировкой вдоль тулова. Баба Нюра держала авоську бережно, как переноску с котом.

Я принял самовар из рук в руки и поставил на прилавок.

Сразу бросилось в глаза, что руны по нижнему ободу полустёрты, а местами и вовсе слились в неразборчивый росчерк. Патрубок с одного бока был чуть оплавлен — видно, что в какой-то момент мана пошла не туда.

И запах настораживал. Застоявшийся запах горелого кристалла — старый, въевшийся.

— Третий год как не греет толком, — сказала баба Нюра, вставая рядом и глядя на самовар с таким видом, словно речь шла о заболевшем родственнике. — То еле тёплый, то булькает как-то не по-людски. Уж я ему и травки подкладывала, и заговор переписала у одной знакомой — нет, не берёт.

— Когда покупали?

— Так ещё прадед мой покупал. — Она помолчала. — Здесь и чинили, между прочим. У Ивана. Он знал, что с такими ветеранами делать. В новую-то мастерскую его не берут. Говорят, дешевле другой купить. А он же — как член семьи.

Я осмотрел патрубок, подцепил крышку, заглянул внутрь. Всё ясно — заела накипь. Кристаллический осадок по стенкам, где мана оседала годами, задубел и прикипел к меди. Тут проще выбросить, это да.

Из угла донеслось покряхтывание домового и его тихие причитания:

— Ишь как досталось самовару… Иван бы его три дня делал. Не спеша, с умом. А ты, молодой? Неделю поди возиться будешь?

А потом Кузьмич взял, да и проявился. Но не сам собой, а принял облик маленького сутулого старичка в потёртом жилете.

Баба Нюра скосила на него взгляд и кивнула, как старому знакомому. Неужели домовой и при деде вот так выходил?

Я не стал отвечать Кузьмичу. Потрогал руны пальцем: металл под ними был чуть шершавый, как бывает, когда рунная вязь стареет неравномерно.

Спросил бабу Нюру:

— Вам когда нужно его починить?

— Да хорошо бы сегодня, — сказала она. — Я без него — как без рук. Да и соседки вечером спросят, где была? А что я им расскажу?

Вот это было уже интересно.

Если самовар вернётся в срок и работающим, к вечеру об этом узнает половина подъезда. Первый заказ, первый отзыв. А второго шанса создать правильное первое впечатление, как известно, не бывает.

— Значит, буду стараться сделать всё как можно быстрее, — сказал я, подсчитывая в уме.

Кузьмич скептически хмыкнул.

— Зайдите через пару часов, — сказал я бабе Нюре. — Посмотрю, что там внутри, и скажу, что к чему и во сколько будет готово.

Баба Нюра посмотрела на меня, потом на самовар, потом снова на меня.

— Ладно, — сказала она без лишних слов. — Пирожки пока тебе напеку. Верно сказали, что не женился ты в городе. Там-то можно, говорят, без хозяйки в доме. А как у нас будешь жить? Как же ты тут один?

Пока я думал, что на это ответить, дверь за бабой Нюрой закрылась.

Я уставился на самовар, не понимая, с чего начать. Чинить в нём надо было примерно всё.

— Неделю будешь возиться, — подначивал меня Кузьмич.

— Хоть ты не зуди, а? — ответил я и взял щуп.

Самовар был ужасно старым. Из тех, что честно работают тридцать лет, пока однажды не ломаются разом. На медных боках — слой окиси, на носике — след от давней пайки.

Чужой жизни в нём накопилось столько, что я почти чувствовал это через перчатки.

Поставил его на верстак, достал щуп. Пятый, что из пенала деда.

Длинная медная игла с рукоятью из берёзы была немного тяжелее, чем я привык, но чуткая. Приложил кончик к боку самовара, закрыл глаза и стал слушать.

Картина собиралась медленно, как осадок в стакане воды. Кипятильный контур шёл от основания — три кольца рун, вложенных одно в другое. Внешнее держалось. Среднее — почти. А вот внутреннее…

— Узловой символ поплыл, — сказал я вслух. — Перегрев. Судя по характеру — не однажды самовар перегревали, а регулярно. Раз десять кипятили досуха беднягу, не меньше.

За спиной что-то скрипнуло. Это Кузьмич подкрался и устроился на верхней полке стеллажа, там, где раньше стояли банки с лаком. Сидел и смотрел с видом человека, который пришёл принимать экзамен.

— А патрубок? — спросил он. — Неужто работает?

— И патрубок тоже едва дышит. Держит ману с утечкой. Поэтому и грел долго: половина энергии уходила в воздух.

— Хм, — сказал Кузьмич. — А делать чего решил?

— Буду восстанавливать внутреннее кольцо, перекладывать патрубковый узел. Потом полный прогон — проверю, не потянуло ли чего следом.

— Дед бы делал иначе, — не согласился Кузьмич. — Через обратный прогон. Он сначала нагружал цепь от конца, смотрел, где просядет.

Я знал этот метод — быстро, наглядно, почти без инструментов.

— Можно бы и так, — ответил я. — Да пока нечем. У деда был диагностический стол, и он видел всю цепь сразу, как схему. У меня же — только щуп и руки. Если я сделаю обратный прогон вслепую — могу упустить слабое место между узлами. Тогда самовар сгорит совсем. Мой способ длиннее, зато точнее.

Кузьмич коротко хмыкнул. Это было похоже на согласие.

Я взял резец.

Узловой символ — это не просто закорючка на металле. Это структурная точка, через которую магический контур собирается в единое целое. Когда он плывёт от перегрева, руна не исчезает — она деформируется, и цепь начинает работать криво. Восстанавливать руну приходится миллиметр за миллиметром. Но к кропотливой работе мне не привыкать.

Я гравировал медленно.