Не стучите по артефакту! - Андрей Куняев

И пошла дальше.

Кожаные сапожки на удобном каблуке, струящийся плащ…

Я постоял ещё немного, глядя ей вслед. Потом вздохнул и пошёл в магазин. Нужно было закупиться продуктами.

Я теперь тут живу, так что, надо думать о жизни.

И где-то найти Кузьмичу живого молока, а то опять будет вздыхать.

Глава 3

Раскладушка скрипнула, когда я повернулся на бок, и этот звук разлетелся по всей подсобке. Я лежал ещё секунду, не открывая глаз, прислушиваясь к тишине мастерской.

Было тихо, только за дверью кто-то тихонько ворчал.

Кузьмич. Значит, утро.

Я сел, провёл ладонью по лицу. В щель между занавесками просачивался серый осенний рассвет. Не такой мутный, как вчера, без дождя.

Я прислушался: а вдруг ещё капает? Но было тихо. Лишь где-то на улице прогудела маршрутка. Дождь кончился — хороший знак.

Встал, натянул свитер прямо поверх футболки, в которой спал сегодня.

Подсобка дышала холодом: батарея в ней не работала, её срочно нужно было менять. Спасал тепловой артефакт в углу. Маленький, бочонком, с рунами по ободу. Но заряд в нём сел уже до самого донышка. А ведь впереди зима.

Вот же ещё проблема — надо бы подумать про отопление. Спать в холоде, конечно, полезно, но только до определённого градуса. А потом можно и простудиться.

Я вышел в мастерскую.

Кузьмич стоял у верстака и смотрел на него с таким видом, как будто тот был виноват во всех его жизненных невзгодах. Сам домовой выглядел чуть лучше, чем вчера: менее серым, что ли. Словно мой приезд сбил с него немного пыли.

С домовыми так и бывает. Без хозяев они зарастают шерстью и грязью, пока не превращаются в какой-нибудь пыльный комок.

Но если хозяин вернулся вовремя — домовой постепенно приводит себя в порядок. Это, видимо, происходило сейчас и с Кузьмичом.

— Пусто, — сообщил он мне без приветствия. — Ничего не вижу! Ни одной подозрительной капельки!

— Доброе утро, Кузьмич, — поздоровался я.

— Кому доброе, — буркнул он. — А как по мне — так и злее некуда. Молоко обещал? Ну и куда оно убежало? Спряталось под верстак?

Домовой сунулся под верстак, потом заглянул под самую нижнюю полку. По-моему, он переигрывал.

Ну не было вчера в соседних «Продуктах» свежего молока, только позавчерашнее. Бежать куда-то ещё было уже поздно, и придумал, как решить проблему иначе.

— Будет тебе молоко, — прищурился я.

— Опять завтра? — насупился Кузьмич.

Я хитро улыбнулся и пошёл туда, где стоял старый электрочайник с залатанным рунным контуром на боку.

Нажал кнопку. Чайник крякнул и загудел.

— Сегодня будет молоко. Ровно в полдень. Потерпи ещё немного. Ты же не маленький уже домовой? Годков-то тебе уже сколько? Сто пятьдесят? Двести?

Кузьмич недовольно засопел, но отошёл в сторону — дал мне возможность подойти к верстаку.

Вчера вечером я просто составил весь нужный инструмент на верстак. Теперь стал раскладывать его для работы, так, как привык. Пенал с щупами — слева. Набор резцов — в центре, на куске замши. Старый паяльник с рунной насадкой — справа. Насадка выглядела хорошо, только окислилась чуть по краю, это я сегодня поправлю.

— Этот хороший, — сказал Кузьмич, кивнув на паяльник, — дед сам насадку перетачивал. Три раза.

— Знаю, видно по следам.

— Ишь ты, какой глазастый. — Домовой подошёл ближе, вытянул шею. — Паяльник ещё дедов отец покупал. До войны. Это, если ты не понимаешь, давно.

— Понимаю. Я про это читал.

— Это очень хороший паяльник, — сказал Кузьмич, и в голосе его была та особая интонация, которая бывает у людей, когда они говорят «хороший человек». — Греет ровно, насадка не пляшет.

Я взял паяльник, взвесил в руке. Тяжёлый, ручка отполирована до блеска. Поставил его обратно.

Чайник щёлкнул. Я насыпал заварку и налил кипяток в кружку.

— А резец, — продолжал Кузьмич, как будто только и ждал паузы, — вот этот, с красной меткой — ты его не трожь. Сломаешь. Руки не те.

Я поднял резец, на который только что указал Кузьмич. Тонкий, гравёрный, для самой мелкой рунной работы.

— Руки именно те, что надо, — сказал я спокойно. (Не обижаться же на домового). — Просто я пока к этому резцу не привык. Это разные вещи.

— Это одно и то же! — заспорил домовой.

— Нет. — Я покрутил резец, посмотрел на кончик. Не очень затуплен, хорошо. — Когда я только пришёл в мастерскую после колледжа, наставник сказал мне то же самое. Что руки, мол, не те. Через полгода он сам попросил меня пересобрать индукционный контур в его собственном сейфе. Как думаешь, что я сделал?

Кузьмич молчал.

— Я починил, пересобрал.

— Хвастаешь, — недоверчиво сказал домовой.

— Отчитываюсь. — Я положил резец на место и взял кружку. — А ты? Вот чего ты меня ругаешь зазря? Ты в этой мастерской так и собрался один сидеть? Без дела, без молока? — Я отхлебнул чай. — Зачем ты вместо того, чтобы помогать мне, начинаешь нудеть про «не те» руки? Не умею чего — так помоги! Домовой ты или нет?

Кузьмич поджал губы.

— Ничего я не начинаю нудеть. — Он насупил лохматые брови. — Предупреждаю только. Дед с этим резцом работал тридцать лет, прежде чем перестал его ломать.

— Видишь, и дед с чего-то начинал.

Я посмотрел в окно. На улице под серым небом по серому асфальту тащился серый дядька с тележкой. Тополь у дома напротив стоял весь тёмный и голый, и последние листья лежали на земле грязной кашей.

«И чего я сюда приехал? — закралась вдруг подлая мысль. — Неужели не нашёл бы себе работы в Москве?»

— Буду помогать, — сказал вдруг Кузьмич.

Я обернулся.

— Чего?

— Ты сказал: помогать надо. — Домовой смотрел на меня с достоинством существа, которое сделало важное признание. — Сказал?

— Ну, сказал.

— Ну так вот. — Кузьмич сложил руки на груди. — Я — домовой. Я буду тебе помогать.

Я поставил кружку. Протянул ему руку — как протягивают напарнику.

— Тогда договорились.

Он посмотрел на мою руку. Подумал. Положил сверху свою, с сухими хваткими пальцами.

— Но помогать буду, только когда принесёшь молока, — уточнил он. — Когда убедюсь, что обещание выполняется.

— Договорились, — согласился я.

И