Сага о кораблях - Энн Маккефри

– Потому что моему сыну как раз пять. Я Онро, майор медицинской службы. Это я вас вызвал, доктор Теода, потому что слышал: вы никогда не сдаетесь.

Его помятое со сна лицо обрело жесткое, упрямое выражение.

– И я тоже не сдамся, пока мой сын снова не станет ходить, говорить и смеяться. Он – все, что у меня осталось. Неплохой отпуск у меня получился, – он горько усмехнулся и глотнул дымящийся кофе.

– Так вы с Ван Гога? – спросила Теода.

– Да, один из немногих уцелевших.

– Вы слышали, о чем я говорила? Вы согласны?

– Слышал. В моем случае не может быть и речи о согласии или несогласии. Я готов на все, что выглядит хотя бы отдаленно правдоподобным. Ваша идея разумна, к тому же компьютер дал единственную положительную рекомендацию – это терапия. Я иду за сыном.

Дойдя до шлюза, он повернулся и погрозил Хельве кулаком.

– А ведь ты опоила меня, фея серебряного замка!

– Формулировка неточна, но обвинение принято к сведению, – сказала Хельва ему вслед, когда он, хмурясь, шагнул в кабину лифта.

Теода, охваченная радостным волнением, схватила свой проектор и стала пересматривать пленки, где был представлен метод, который она собиралась испробовать.

– Они вводили стероиды и еще кое-какие препараты, – бормотала она. – У тебя что-нибудь найдется?

– В заключении ничего не говорилось о медикаментах, – напомнила Хельва, – но всегда можно попросить Онро, чтобы он стащил, что надо, из больничного синтезатора. Ведь он, в конце концов, майор медслужбы.

– Да, это очень кстати, – согласилась Теода и снова с головой ушла в свои пленки. – А зачем им понадобилось… ах да, все ясно! Ведь у них не было готовых соединений.

Хельва завороженно следила, как Теода смотрит фильм, то возвращаясь назад, то прокручивая пленку вперед, многократно перепроверяет, делая пометки, что-то бормочет про себя и время от времени застывает в раздумье, уставившись в пространство невидящими глазами.

Теода вернулась к началу в четвертый раз, и Хельва категорически потребовала, чтобы она что-нибудь съела. Женщина рассеянно доедала жаркое, когда вернулся Онро. Он нес обмякшее тельце рыжеволосого мальчугана. На грубоватом лице медика застыло отсутствующее, почти оцепенелое выражение. Он бесстрастно следил, как его сынишку бережно укладывают на койку. Хельва заметила у мальчика одну особенность, которая роднила его со всеми жертвами страшного вируса: глаза были полузакрыты, как будто веки до того отяжелели, что он не мог их поднять.

Опустившись рядом с койкой на колени, Теода повернула голову ребенка так, чтобы его глаза находились вровень с ее лицом.

– Малыш, я знаю, ты меня слышишь. Мы будем работать с твоим телом, чтобы помочь тебе вспомнить, что оно умело делать. Скоро ты у нас опять будешь бегать и радоваться солнышку.

Потом без лишних слов, не обращая внимания на невнятные возражения отца, она переложила мальчика прямо на пол, на живот, взяла его за руку и за ногу и знаком велела Онро последовать ее примеру.

– Мы переносимся в то время, когда ты был совсем маленький и впервые пытался ползать. Мы помогаем твоему телу ползти на животе, будто ты змея.

Терпеливо, монотонным голосом, она повторяла слова внушения. Хельва отметила, что сеанс продлился пятнадцать минут. Они выждали час и повторили все сначала. Прошел еще час, и Теода так же терпеливо проговорила слова, которые должны были восстановить у ребенка навыки движения: сначала вперед двигаются левая рука и правая нога, потом правая рука и левая нога. Еще час – и она повторила наставления. И снова они вернулись к ползанью, и снова повторили дважды. В промежутках оба врача пытались вздремнуть. Хельва незаметно закрыла шлюз, переключила связь с центральной рубки на себя и оставалась глуха к настойчивым требованиям из больницы пригласить к микрофону Теоду или Онро. Через двадцать четыре часа Теода слегка изменила схему внушения, добавила массаж и лечебную гимнастику, терпеливо придавая телу разные положения, работая над каждой мышцей – от пальцев рук до пальцев ног.

На исходе двадцать седьмого часа Онро, чьи силы были подорваны накопившейся усталостью, отчаянием и нарастающей безнадежностью, забылся тяжелым сном, так что растолкать его больше не удалось. Теода, слабея на глазах, продолжала сражаться в одиночку, повторяя каждое движение не менее точно и старательно, чем в самом начале курса интенсивной терапии.

Хельва намеренно игнорировала собравшуюся внизу толпу, не обращая внимания на приглушенные требования, угрозы и уговоры.

– Теода, – тихо проговорила Хельва, когда к концу подходил тридцатый час, – ты заметила то, что заметила я? Шейные мышцы проявляют тенденцию к сокращению.

– Да. А ведь этот ребенок был так плох, что ему пришлось делать трахеотомию. Видишь шрам? – Теода показала на тонкий шов. – И еще я вижу: когда мы начинаем сеанс, веки поднимаются чуть выше. Мальчик понимает, что мы хотим ему помочь. Смотри, глаза приоткрываются… чуть-чуть, но и этого достаточно. Я была права! Я знала, что не ошибаюсь!

– У тебя мало времени, – предупредила Хельва. – Здешние власти вызвали патрульный корабль, через полчаса он сядет рядом со мной. Мне придется открыть люк под угрозой повреждения меня, так уж я запрограммирована.

Теода испуганно подняла глаза.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Взгляни на экран.

Хельва настроила изображение так, чтобы Теода могла увидеть толпу людей и скопление машин у подножия корабля.

– Они становятся чересчур настойчивы.

– Но я ничего не знала.

– Тебе был нужен покой. И я сумела его обеспечить, – ответила Хельва. – Но если взглянуть на все со стороны, можно предположить, что майор медицинской службы, его сын и приглашенный медицинский консультант содержатся в заключении у меня на борту. К тому же они подозревают, что мои недавние… словом, что я собираюсь удариться в бега.

– Разве ты им не сказала, что мы проводим сеансы терапии?

– Конечно нет.

– Но почему…

– Пора начинать очередной сеанс. Сейчас дорога каждая минута.

– Сначала нужно покормить малыша.

Теода осторожно ввела концентрированный раствор в тонюсенькую вену и стала массировать бугорок, оставшийся на месте инъекции.

– Какой сладкий мальчик, правда, Хельва? – сказала она. – Даже по лицу видно.

– Наверняка жуткий озорник! С такими-то веснушками, – фыркнула Хельва.

– Сердцем они как раз и есть сладкие, – твердо возразила Теода.

Хельва заметила, как ресницы мальчугана упали на щеку, потом снова приподнялись. И решила, что права она, а не Теода. Это надо же придумать: рыжий, весь в веснушках – и сладкий!

Снова началось терпеливое, монотонное восстановление нарушенных связей. Внезапно Теода вздрогнула, услышав громкий стук. Он разбудил и медика, который спал прямо на полу. Хельва, поглядывая на экран, ожидала удара. Онро поднялся и заговорил, еще не соображая, где находится.

– Что происходит?

Ответом ему последовал второй глухой удар.

– Да что там, черт возьми, стряслось? Кто это колотится, как полоумный?

– Половина планеты, – едко ответила Хельва, включая внешние камеры.

Ей сразу пришлось убавить звук: в рубку ворвался оглушительный гвалт.

– Ну ладно, угомонитесь, – сказала она толпе, без усилия заглушая недовольный ропот.

– Икс-Эйч-восемь-три-четыре, требую разрешения войти! –