Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

— Тихо, тихо. Вам нельзя резко вставать, вы слишком долго лежали. Мышцы ослабли, давление нестабильное. Если встанете сейчас — упадёте, расшибёте голову о тумбочку, и мне придётся вас заново лечить. А я, честно говоря, уже устал — ночь на дворе, спать хочется, а тут вы со своими фокусами.

Шутка была дурацкой — но она сработала. Что-то в моём тоне, в этой нарочитой будничности посреди кризиса, заставило её остановиться. Она перестала дёргаться и уставилась на меня — всё ещё испуганно, но уже без той слепой паники, которая была секунду назад.

— Кто… кто вы? — спросила она. — Я вас знаю?

Вот и приплыли. Она не помнит.

— Меня зовут Илья Григорьевич, — сказал я, внимательно наблюдая за её реакцией. — Я лекарь. Я помогал вас лечить, пока вы были без сознания.

— Лечить? — она нахмурилась, и я видел, как она роется в своей памяти, как пытается найти там хоть что-то. — От чего лечить? Что со мной случилось?

И снова этот вопрос. «Что со мной случилось?» Она не помнит. Не помнит меня. Не помнит, как попала сюда, не помнит, что было до этого. Не помнит…

Мониторы запищали — громко, тревожно, как пожарная сигнализация. Пульс подскочил с семидесяти до ста десяти, давление полезло вверх. На экране замелькали красные цифры, предупреждающие о выходе за пределы нормы.

— Спокойно, — я положил руку ей на запястье, чувствуя под пальцами её пульс. Быстрый, неровный, испуганный — как сердцебиение птицы, которую держат в руках. — Дышите глубоко. Вдох… выдох… вот так, медленно, размеренно. Я всё вам объясню, но сначала вам нужно успокоиться. Договорились?

Она кивнула — неуверенно, но кивнула.

И в этот момент дверь палаты распахнулась.

Первой влетела медсестра — Танечка, молоденькая девочка, которая работала здесь всего полгода и ещё не научилась сохранять спокойствие в критических ситуациях. Её глаза были круглыми от испуга, руки тряслись.

— Илья Григорьевич! Что случилось⁈ У неё остановка⁈ Я услышала, как мониторы запищали, и подумала… Нужен дефибриллятор⁈ Реанимационная бригада⁈

— Нет, — я поднял руку, останавливая поток паники. — Она очнулась. Всё под контролем.

— Очнулась⁈ — Танечка уставилась на Яну так, словно увидела привидение. — Я уж думала… то есть, я надеялась, конечно, но…

— Танечка, — я перебил её, стараясь говорить спокойно, но твёрдо. — Позовите дежурного реаниматолога, пожалуйста. Скажите, что у нас пациентка вышла из комы и требуется осмотр. И…

Я не успел договорить.

Потому что в палату ворвались ещё двое — родители Яны. Они, видимо, услышали писк мониторов, суету, голоса — и никакие запреты, никакие закрытые двери не могли их удержать.

Месяц они ждали этого момента. Месяц надеялись, молились, отчаивались и снова надеялись. И теперь, когда что-то наконец происходило, — как удержать родителей?

Мать бросилась к кровати первой. С седыми растрёпанными волосами и лицом, распухшим от слёз. Она упала на колени рядом с дочерью — буквально рухнула, как будто ноги отказали — и схватила её руку, прижимая к губам, к щеке, к сердцу.

— Яночка! — её голос срывался на крик, на рыдания, на что-то среднее между смехом и плачем. — Доченька моя! Ты очнулась! Господи, слава тебе, господи! Я знала! Я верила! Я каждый день свечки ставила, каждую ночь молилась! Яночка, родная моя, солнышко моё, ты слышишь меня⁈ Ты меня узнаёшь⁈

Отец стоял чуть позади — с трясущимися руками и красными от недосыпа глазами. Он не плакал в голос, как жена, — держался, сжимал челюсти, пытался сохранить хоть какое-то подобие контроля. Но я видел, как дрожит его подбородок. Как он сжимает и разжимает кулаки. Как пытается удержать внутри то, что рвётся наружу.

Яна смотрела на них.

И я видел её лицо. Видел, как она пытается понять, кто эти люди. Видел, как её глаза мечутся от матери к отцу и обратно. Видел, как она ищет в своей памяти — отчаянно, лихорадочно — хоть что-то, хоть какой-то намёк на узнавание.

И не находит.

Она отстранилась от матери — инстинктивно, рефлекторно, как отстраняются от незнакомцев, которые вдруг начинают тебя обнимать и целовать.

— Кто… — её голос дрожал. — Кто вы такие? Почему вы меня обнимаете?

Тишина.

Такая тишина, от которой звенит в ушах. Такая тишина, в которой слышно, как бьётся сердце — твоё собственное и чужое.

Мать замерла с протянутыми руками. И выражение её лица — этот переход от безумной, всепоглощающей радости к абсолютному, непереносимому ужасу — был одним из самых страшных вещей, которые я видел в своей жизни.

А я видел многое. Смерть на операционном столе. Родителей, хоронящих детей. Людей, узнающих о неизлечимом диагнозе. Но это… это было особенное.

— Яночка? — прошептала мать. — Доченька, это же я… Это мама… Ты что, не узнаёшь меня?

— Я… — Яна смотрела на неё, и в её глазах была мука. Мука человека, который понимает, что должен что-то чувствовать, должен что-то помнить — но не чувствует и не помнит. — Я не знаю, кто вы. Простите. Я… я правда вас не помню.

— Фырк, — позвал я мысленно, — ты это видишь?

— Вижу, двуногий, — голос бурундука был непривычно серьёзным. Никаких шуточек, никакого сарказма. — И мне это очень не нравится. Она их не помнит. Вообще. Совсем. Я только что вынырнул из её головы, и там… знаешь, как пустой жёсткий диск. Форматированный. Места для файлов есть, а самих файлов — нет.

Ретроградная амнезия. Потеря всех воспоминаний о прошлом — имён, лиц, событий, всего. Это редкость, огромная редкость, и обычно за такой амнезией стоит тяжёлое повреждение мозга.

А у Яны повреждений не было. Я проверял. Много раз проверял.

Мать зарыдала — громко, страшно, надрывно. Так рыдают люди, которые потеряли всё. Которые только что получили назад дочь — живую, дышащую, с открытыми глазами — и тут же потеряли её снова. Потому что эта девушка на кровати смотрит на них, как на незнакомцев.

Отец стоял неподвижно. Его лицо было белым, как больничная стена за его спиной. Он не плакал, не кричал — просто стоял, и в его глазах была такая боль, что смотреть на него было физически тяжело.

Яна переводила взгляд с одного на другого, и на её лице было написано смятение. Она не понимала, почему эти люди так страдают. Не понимала, что она им сделала. Не понимала ничего.