"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

— Только сама пообещай мне одно, — жестко продолжил я. — Тяни время. Скажи им, что подумаешь месяц. Или два. Делай что хочешь, но дай мне этот срок. За это время я всё решу. А если дела пойдут вконец скверно… — я сжал кулаки, — я считаю, тогда нам стоит просто всё бросить и бежать отсюда к чертовой матери.

Услышав мои слова, мать в ужасе всплеснула руками.

— Да куда же нам податься⁈ — вскричала она, глядя на меня широко раскрытыми глазами, как на воистину полоумного. — Разве ж где-то лучше? Тут хоть какая, да крыша над головой. И пока еще голодом не ходим. Не сегодня, так завтра обед есть.

— Я всё сказал, — глухо, но твердо отрезал я, пресекая истерику. — Приду с работы — хотя бы дверь починю. А теперь мне пора.

Справлять нужду прямо в доме, при женщинах, я всё-таки не решился — остатки воспитания из прошлой жизни взяли верх над суровой реальностью дна. Я наскоро плеснул в лицо ледяной до ломоты в скулах воды из таза, смывая хотя бы верхний слой грязи и запекшейся крови. Обмываться полностью не стал — выходить мокрым на стылую утреннюю улицу теперь, в этом хилом и голодном теле, было сродни самоубийству. Накинул свое рванье и шагнул к перекошенной двери.

Часов в доме, естественно, не водилось. Ни механических, ни песочных, ни солнечных. Да и откуда им здесь взяться? Одни захудалые ходики с кукушкой стоили бы как десяток таких гнилых хибар, вместе взятых — если бы на это убогое жилье вообще нашелся покупатель. Явно еще более сумасшедший, чем каким смотрюсь пока я сам.

Так что пришлось идти наугад, перестраховываясь, чтобы дотопать к фабричным воротам с запасом. Но стоило мне только переступить порог, как я понял: иду я не как бравый рабочий, а как разваливающаяся на ходу телега.

Колени предательски подкашивались при каждом шаге. Заплывший и видел мир сквозь мутную щель, окрашивая всё в багровый. В ребрах при каждом вдохе будто бы поворачивался ржавый нож. Но идти было надо. Здесь, в этом жестоком времени, не выпишешь больничный лист по интернету. Не пришёл к станку — не получишь ни гроша на существование. Даже куска хлеба. А ведь сегодня я рассчитывал заработать побольше, чем на краюху.

Справив нужду за забором, у дерева, где прятался этой ночью, я брел по относительно знакомой дороге, почти не поднимая головы. Во-первых, смотреть тут было не на что — сплошная серая нищета. Во-вторых, нужно было маниакально следить за тем, куда ступаешь.

Мои дырявые опорки давно промокли насквозь. Подхватить в таком состоянии воспаление легких и сгнить от горячки — легче лёгкого. Я старался обходить глубокие лужи, балансировал на склизких краях колей, пытаясь не поскользнуться на вязкой грязи. Пару раз ноги всё же разъехались, и я чудом удержался, чтобы не рухнуть лицом в этот кисель.

И вот из серого утреннего тумана вынырнула темная громада завода.

— Ты гляди-ка, пришел! Не подох!

На проходной, лениво привалившись к стене, меня встречал давешний городовой. В сумерках переулка я не разглядел его лица, но этот сытый, издевательский баритон узнал безошибочно.

— Разговор наш вчерашний помнишь? — он выпустил изо рта облако сизого табачного дыма, насмешливо щурясь.

— Помню, — процедил я сквозь зубы, глядя прямо на его начищенные сапоги. — Я многое помню.

— Вот и хорошо… — городовой плотоядно ухмыльнулся, хлопнул по плечу еще одного служаку в шинели, дежурившего у ворот, и вразвалочку зашагал прочь. Видимо, ночная смена ублюдка как раз подошла к концу.

Сразу на территорию меня не пустили. Оказалось, я всё-таки притащился слишком рано. И, разумеется, никакой инфраструктуры в виде лавочек здесь не предусматривалось. Никто не предложил избитому пацану присесть. А я бы сейчас отдал полжизни даже за самый убогий, продавленный диван!

Постояв на промозглом ветру, я вдруг осознал жуткую вещь: мое тело так страшно ломило не только потому, что вчера по нему прошлись сапогами. Половина боли досталась мне от ночевки на жесткой, как стиральная доска, лавке. Странно. Предыдущий носитель этого тела, похоже, привык спать на досках и не жаловался. Ничего, привыкну. Но к чему стремиться, к мягкой перине, я знаю.

Пришлось переминаться с ноги на ногу у проходной добрых полчаса. Я уже промерз до самых костей, когда из тумана, наконец, вынырнул мастеровой Матвей. Для своих лет дед двигался на удивление резво.

— Эк тебя потрепали-то, Прошка… — покачал головой мой наставник, остановившись напротив.

А затем он сделал шаг вплотную, грубо схватил меня за подбородок шершавыми пальцами и бесцеремонно впялился в мой заплывший левый глаз.

— А видишь-то ты хорошо? — требовательно спросил он, и в голосе не было ни капли жалости, только деловая хватка. — Детали мелкие разберешь? Станку-то плевать, кто там слепой.

Что ж, доходчиво. Я для него — инструмент. И мне нужно было безупречно отыгрывать свою роль. Вставать в позу, ершиться и препираться сейчас — верный путь к новым тумакам или вообще пинку под зад за ворота. А мне, после того как я давился хлебом, на котором скрипел, казалось, кладбищенский песок, нужен был любой заработок. Нужно было зацепиться здесь, осмотреться и понять, как вырваться из этого тотального убожества.

— Вижу, Матвей Ильич. Работать смогу, — твердо ответил я.

— Будет вам лясы точить! — рявкнул сторож в тулупе, тот самый, что вчера закрывал цех, Скороход. — А ну пошли на рабочие места! Господин Циммерман вскорости прибудет с проверкой, смотреть изволят! Не дай Бог кто не у станка!

Услышав немецкую фамилию начальника, дед Матвей мгновенно подобрался, словно проглотил аршин, и торопливо зашагал на территорию завода. Я, прихрамывая, двинулся следом. Из только что открытых дверей цеха уже доносился лязг железа и запах раскаленного масла.

Впереди был новый рабочий день. И я стиснул зубы, принимая для себя решение: я сам сделаю его более продуктивным, чем вчерашний кошмар, а если это время будет сопротивляться, согну силком. Да, это моя новая реальность. Но я не буду плыть по течению, я пройду свой путь, даже если его надо будет проторить сперва. Чтобы, как писал классик, не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы.

Шаг… И я в цеху.

Глава 6

Калуга.

7 мая 1887 года.

Свет с трудом пробивался даже сквозь эти высокие арочные окна, потому что стекла давно превратились в слепые бельма, закопченные до черноты. «Как тут работать? Не видно ж толком ничего. Жечь масляные лампы?» — думал я, рассматривая все