"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

Омерзительно.

И вполне ясно. Ведь единственное, что мне остаётся, это идти на поклон к Матвею и униженно просить нормальный инструмент.

Старик именно этого и ждет. Я бросил взгляд через плечо: дед стоял, уперев руки в бока, и злорадно зыркал в мою сторону. Он прекрасно понимал, что его прихвостень каши не сварит и кулисный камень без задиров не отшлифует. И теперь просто ждал моей капитуляции, чтобы дальше помыкать уже нами обоими.

Я снова вдохнул спертый, пахнущий мочой и железом воздух, и медленно выдохнул. Закатал рукава рубахи.

— Ситуация… — многозначительно пробормотал я вполголоса, продолжая разглядывать ржавого монстра. — Ну что, рухлядь. Давай посмотрим, на что ты еще сгодишься.

Думали, что я сдамся? А мне даже нравится непосильная работа. Чем круче задача, тем приятнее победить. Если, покоряя кручу, ты пуп не надорвал.

— Вначале нужно тут прибраться… — сказал я, направляясь к углу цеха, где не стояли, а просто-таки свалены были лопаты, ломики и пилы.

Глава 7

Калуга. Главная паровозная мастерская.

7 мая 1887 года.

Выбор инструмента в цеховой каптерке оказался откровенно невелик. В полумраке, среди сваленного в кучу лома, торчало несколько черенков. Хорошо хоть, что среди широких деревянных лопат, годных разве что для уборки угольной пыли и снега, нашлись и металлические — тяжелые, кованые совковые лопаты с затупившимися, блестящими от частого трения краями. Я не стал выбирать: молча сгреб и тяжелую стальную, и легкую деревянную. Для разных слоев вековой грязи понадобятся разные инструменты.

Вернулся в свой «медвежий угол» — самый темный, заброшенный и сырой закуток механического участка. Света из арочных окон сюда почти не добивало, а под ногами так и хрустела окалина. Идеальное кладбище для станка, к которому никто не подходил уже Бог весть сколько лет, хоть формально он и числится на балансе.

Я взялся за металлическую лопату и начал методично, нажимая с силой, соскребать толстый панцирь вокруг массивного чугунного основания. Стружка, спрессованная с отработанным или пролитым маслом и грязью, поддавалась с мерзким хрустом. Под одним из таких пластов обнаружился даже ком тряпья. Первую ветошь, стоящую колом от засохшей олифы, я отшвырнул в сторону. А вот вторая тряпка привлекла мое внимание: от нее, несмотря на слой пыли, отчетливо, резко разило керосином.

И, значит, именно она станет для меня своего рода мачете в этих дремучих джунглях.

— На безрыбье и рак рыба, — пробурчал я.

Спиной я чувствовал колючие взгляды. Рабочие механического участка то и дело отрывались от своих фрез и точил, чтобы посмотреть на странное зрелище. Но то были словно бы комариные укусы, в отличие от тяжелого взгляда деда Матвея. Старый мастеровой метал в мою сторону настоящие молнии. Он стоял, опершись о станину своего сверлильного станка, и всем своим видом показывал: он вот сейчас милостиво дает мне шанс одуматься. Ждет, когда я сломаюсь, брошу лопату, покорно согну спину и пойду вымаливать прощение, соглашаясь выполнять за него всю черную работу.

— Матвей, ну побойся Бога, пожалел бы Прошку… — сквозь ритмичный лязг паровых молотов донесся до меня густой бас.

К Матвею подошел еще один мастеровой — крепкий, плечистый усач лет тридцати пяти. Подбородок у него был гладко выбрит, а на пропотевшей челке, выбивающейся из-под суконного картуза, отчетливо серебрилась седина.

— Чего ты издеваешься над парнем? На кой-ляд ему этот мертвый станок сдался? — Усач кивнул в мою сторону, пытаясь заступиться. — Сказал же Эраст Никитич: как первое число месяца придет, так выкинут его на свалку. Груда железа, а не машина. Там шпиндель намертво прикипел!

— Не влезай, Данила, — огрызнулся дед Матвей, нервно дернув щекой. По голосу старого хитрюги я четко слышал — он изрядно злится, что его воспитательный процесс дал сбой. — Ты за своим учеником и подмастерьем досматривай! А я со своими лоботрясами как-нибудь сам сдюжу. Нечего ему тут прощения выписывать!

Я не стал слушать их перепалку. Воспользовавшись тем, что Матвей отвлекся на Данилу Емельяновича, как услужливо подсказала мне память, я быстро огляделся. Никто не смотрит.

Шаг в сторону. Я потянулся к тяжелой керосиновой лампе — это была классическая «летучая мышь», какими и в двадцать первом веке пользуются туристы, на двух закопченных цепях она свисала с балки. Все же она не масленая, на керосине и это уже успех.

Я повернулся так, чтобы спиной закрыть свои манипуляции от всего цеха. Пальцы быстро нащупали ребристое колесико заливной горловины. Повертев подзабытый, но интуитивно понятный механизм, я открутил латунную пробку.

Подставив пропахшую керосином тряпку, я аккуратно, стараясь не уронить ни капли на пол (за такое на заводе могли и выпороть), слил немного прозрачной жидкости из резервуара лампы. Ткань жадно впитала горючее. Быстро закрутив пробку, я толкнул лампу, чтобы она снова ровно закачалась на цепи, будто от сквозняка, и шагнул обратно к своему рабочему месту.

Теперь у меня был растворитель.

Я склонился над массивным верстаком, примыкающим к станку, на котором крепились гигантские слесарные тиски. Их покрывала такая толстая корка бурой ржавчины, что они казались монолитным куском руды. Я обмотал винт, ходом которого и сдвигались удерживающие губки, вонючей керосиновой тряпкой и начал с силой втирать жидкость в самые заржавевшие узлы, то и дело смачивая ткань. Керосин шипел, пузырился, проникая в микротрещины металла. Я буквально видел и слышал, как запускался спасительный процесс расщепления окислов.

Руки тоже, конечно, мгновенно пропитались этой резкой химической вонью. Человек с развитым обонянием не подошел бы ко мне сейчас и на пушечный выстрел. В моем времени это решалось просто: горячий душ, специальная паста для рук с абразивом, кусок ароматного мыла.

Но здесь… Я бросил мрачный взгляд в сторону центрального прохода. Из всех санитарных удобств — лишь огромная дубовая бочка с мутной привозной водой у самых ворот. К ней на ржавой цепочке прикована мятая луженая кружка — одна на сотню рабочих глоток, чтобы попить в жару. Ни рукомойника, ни куска щелочного мыла, ни даже простого ковша, чтобы окатить руки. Здесь вообще этим лишний раз не занимаются. Смывать едкий керосин и угольную сажу придется уже дома.

А до конца смены — ещё ого-го времени.

Продолжая с силой разрабатывать тиски, я скосил глаза в сторону. Там, в проходе, разворачивалась еще одна локальная драма этого индустриального ада.

Второй ученик деда Матвея, щуплый Ульян, где-то на год-другой младше меня нынешнего, надрываясь и багровея от натуги, тащил на себе кулису. Массивная изогнутая направляющая из литой