"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

Вооружившись, я быстрым шагом вернулся в свой темный угол.

Керосин как раз мне уже помог — рыжая корка на ходовом винте потемнела и стала рыхлой. Вот теперь её можно и сбить. Я взял трофейный напильник, к слову, оказавшимся обломанным, удобно перехватил стертую деревянную рукоять и с силой провел по губкам тисков.

— Хрр-р-р…

Ржавчина подавалась с вязким скрипом, осыпаясь на пол бурой пылью. Однако бросаться со всем жаром на неё было нельзя, работать нужно было ювелирно. Одно неверное движение, надави пожёстче, вроде бы, чтоб разом больше снять — и попортишь всю геометрию зажимных губок. А тиски мне нужны были с идеальным сведением плоскостей.

Скоро я поймал ритм. Толчок вперед с нажимом, возврат вхолостую. Металл под напильником начал нагреваться, распространяя терпкий запах растертой ржавчины и керосина. Сквозь грязь уже проступала сталь. Я отвоевывал свой инструмент у времени, миллиметр за миллиметром.

— Вжух! Вжух!

Я отложил напильник, обернул ладонь куском наждачного полотна — скорее, даже его примитивным местным прототипом на жесткой, почти картонной основе — и с силой прошелся по губкам тисков. Под пальцами хрустели мелкие ржавые крошки. Грубая ткань стирала последние следы окисла, доводя поверхность до матового стального блеска. Я наклонился и подул на губки, сметая прочь пыль. Идеально ровно.

— Ульян, едрить твою через коромысло, мать-перемать! — вдруг заорал на весь цех дед Матвей, перекрывая даже шум трансмиссий. — Куда ты, остолоп, кулису зажимаешь⁈ На кой-ляд она тебе в тисках сдалась, если нам надо сухарь подгонять⁈ Ты что, слепой, ирод⁈

Дед Матвей, красный как кумач, колотил кулаком по станине, а его ученик Ульян, размазывая по лицу слезы пополам с мазутом, дрожащими руками пытался загнать стальной направляющий сухарь в паз кулисы.

— Не лезет, Матвей Ильич! — всхлипывал Ульян, налегая на деталь всем своим тщедушным весом. — Клинит его!

— Киянкой бей, ирод! Пихай его! — орал старик, брызгая слюной. — Бей, пока не сядет! Косорукий ублюдок!

— Прошка! — рявкнул Матвей. — А ну подь сюда.

— Сейчас, Матвей Ильич, бегу… аж пятки сверкают, — выкрикнул я, издеваясь. — Уговор будет?

— Да шоб тебя нелегкая взяла… Уговор! Покажешь этому остолопу, как вчера делал. Только без выкрутасов. Показал — и обратно к своей ржавой погибели.

Я не торопился. Вытер руки о ветошь, посмотрел сперва на кулису, потом на Ульяна, потом на самого деда.

— А сам что же не хочешь показать, Матвей Ильич? — спросил я ровно.

Старик прищурился.

— Я хочу посмотреть, как ты покажешь. Много вчера умничал, вот и докажи, что не случайно вышло.

Вот оно. Сам подошёл. Сам попросил, хоть и завернул просьбу в приказ. Я чуть усмехнулся и кивнул на его инструментальный ящик.

— Я показываю, как надо, и помогаю с одной кулисой. Ты даёшь мне кордовую щётку и хороший шабер из своего ящика до конца смены. И больше не называешь меня выродком, ублюдком и всяко разно.

— Чего-о? — протянул дед, багровея.

— Ты хотел посмотреть, как я работаю. А я хочу работать нормальным инструментом. Всё честно.

После этого уже можно вести к твоему существующему:

— Чего тебе надо? — наконец, процедил он.

— После скажу, — победно усмехнулся я.

Я шагнул из своей тени в их освещенный квадрат. Подошел вплотную, глядя на изуродованную заготовку.

— Ударишь киянкой — расплющишь паз к чертовой матери. Тогда эту кулису только в переплавку, — спокойно произнес я.

Дед Матвей резко обернулся.

— Так сделайте, вырод!.. — выкрикнул Матвей и одернул себя.

Воспитательный процесс в силе.

Вновь все остановили работу и стали глазеть на очередной акт явно полюбившегося цехового спектакля. Вот только не хочется мне быть актером, не мое это.

— Рубль… Никак иначе, мой рубль. И я начинаю работать, — сказал я, предлагая мировую.

Оставлял я только за собой один козырь — не предложил сделать всю работу за деда и его нерадивого ученика.

Началась борьба взглядов. Матвей Ильич прожигал меня своими глазами с прищуром. Я смотрел спокойно, ровно, словно бы и в никуда. Так что получалось, что это он со мной борется. А я только жду решения мастерового.

Через несколько секунд он понял — сколько бы стрел ни метал он взглядом, они до меня не долетают. Растворяются в воздухе.

— Чего тебе надо? — наконец, процедил он.

— Кордовую щетку. И шабер из инструментальной стали. Из твоего личного ящика, — сделав небольшую паузу, я добавил: — До конца смены.

— Конечно, до конца. А на большее и не дал бы. Это как бабу свою тебе… мал ты еще по бабам-то, — Матвей сплюнул и пошел к своему инструменту.

И я тихо, чтобы никто не услышал…

— Получается, что бабу свою ты мне на смену отдал бы…

К слову, что-что, но станок у него был прибран, а инструмент разложен и протерт тряпками начисто. Не пропащий он дед. Ленивый, выгоду во всем ищет — это да. Но и с понятием. Мог бы, будь в нём поменьше привычной наглости мастера, и сам с браком разобраться.

— Ну гляди, Прошка, ежели сломаешь жало — я тебя в котле с мазутом утоплю, — выплюнул он.

— Оставьте это. Сейчас закончу и сделаю, если только вы с ним уже не убили кулису, — деловито сказал я.

— Едрит твою налево, деловой-то какой стал… — пробурчал дед, но, по всей видимости, понял, что продолжать свою политику по приструнению и приручению меня себе дороже, и зажевал губу.

Я молча подошел к дедову ящику и сам подобрал сокровища, а потом вернулся в свой угол.

— Сейчас зачищу и вернусь, — сказал я.

Я подвесил керосиновую «летучую мышь» пониже, так, чтобы ее желтоватый дрожащий свет бил прямо на станину токарного станка. Зрелище было по-прежнему жалким, ведь вычистил я только винт — но сейчас я видел не ржавчину, я видел перспективу.

— Ну, поехали.

Я взял кордовую щетку и с размаху опустил ее на пропитанную керосином направляющую.

— Ших! Ших! Ших!

Я прижал грань шабера к резьбе винта и с нажимом потянул на себя.

— С-с-с-скр-р-рть… — раздался высокий, поющий звук срезаемого металла.

Из-под лезвия змеей поползла тончайшая, с волосок, ржавая стружка. Я шабрил винт канавка за канавкой, снимая въевшуюся «оспу» коррозии до чистого, белого металла. Это была хирургия. Одно неверное движение — и я срежу профиль резьбы.

— И не лень те, паря, жилы рвать? — раздался густой голос над ухом.

Я вздрогнул и оторвался от работы. Рядом стоял Данила Емельянович. Усатый мастеровой облокотился на мой верстак, невозмутимо пуская под потолок сизые кольца дыма от толстой самокрутки. В его глазах, смотрящих из-под козырька замасленного картуза, плясали смешинки.

— Инструмент, дядь Данил, чистоту любит, —