"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

Данила хмыкнул, стряхивая пепел прямо на земляной пол.

— Глупый ты еще. У нас на заводе за такое по головке не гладят. Эрасту Никитичу, управляющему нашему, твоя чистота до одного места. Ему план нужен, работу знай молоти. А станок этот, над которым ты битый час теперь порхаешь, списан давно. Ты сейчас его вылижешь, а завтра придут грузчики и в лом уволокут. Станков должно быть пять в цеху? Будет. А старый ли, новый, то не сильно беспокоит начальство, — объяснял мне ситуацию мастер.

— Не сочти за неуважение, но не курил бы ты тут, дядька Данила. Я керосином все тут смазывал, полыхнет, не дай боже…

Тут же мастеровой, негромко хмыкнул, спрятал цигарку.

— Спасибо, — сказал я.

Стоило поблагодарить хотя бы уже за то, что он пришёл ко мне с советом, хоть и не был с ним согласен.

— Зря ты… все едино уволокут, — повторил тот, посматривая в сторону Матвея, который бурил нас тяжелым взглядом.

— Не уволокут, — жестко сказал я. — Если он завтра утром даст первую стружку — не уволокут. Капиталисты, хозяева наши, то бишь, деньги считать умеют. А хороший токарный станок стоит сколько? Много!

— Ну-ну… Счетовод, — пробормотал он, вытирая усы. — Ладно, посмотрим, чего твоя арифметика стоит. А завтра воскресенье. В церкву идти нужно.

— Данила, отойди от ученика мого! — закричал дед Матвей. — Нехай доделывает!

Мастер хмыкнул, развернулся и вразвалочку пошел к своему месту. Однако хотя я и упорствовал, казалось, разговором нашим он всё же доволен.

А я вернулся к работе. Финальный этап. Я взял кусок наждачного полотна, плеснул на него немного чистого машинного масла из найденной масленки и начал шлифовать направляющие тисков. Смесь масла и абразива превратилась в полировочную пасту.

Я тер губки тисков до тех пор, пока руки не начало простреливать судорогой. Зато рыжая пыль исчезла окончательно. Под лучами керосиновой лампы металл засиял холодным, агрессивным блеском вороненой стали. И это, черт возьми было так красиво, что хотелось даже немного постоять, созерцая.

Но некогда. Я взял масленку с длинным медным носиком и щедро пролил чистое, густое масло на очищенный ходовой винт и в салазки.

Момент истины.

Я ухватился за тяжелую чугунную рукоять тисков и с силой крутнул ее.

Механизм, молчавший годами, издал тихий, сытый чавкающий звук и… поддался. Массивная подвижная губка поехала вперед плавно, без единого рывка, скользя по масляной пленке, как корабль по воде. Я крутнул ручку в обратную сторону, расширяя зазор — губка послушно пошла назад. Идеальное сведение. Мертвая хватка.

Я тяжело оперся руками о верстак, глядя на свою работу. Руки дрожали от усталости, лицо было покрыто черной коркой сажи и керосина, но внутри разливалось горячее, ни с чем не сравнимое чувство триумфа.

В этом грязном, равнодушном цеху образца 1887 года я отвоевал свой первый плацдарм. Мое рабочее место было живо. Я справился. Должны и эти, Эраст с Рудольфом, заметить, оценить.

Глава 8

Глава 8

Калуга. Главная паровозная мастерская.

7 мая 1887 года

Я посмотрел на творение дел рук своих, и в этом взгляде была не только гордость, но и ощущение, что многое ещё впереди. Конечно же, я тут пока видел не всё — лишь ту часть, что сумел привести в порядок: очистил от ржавчины то, что вздымалось на поверхность.

— Едрит твою в дышло, — сказал я, когда, нагнувшись, рассмотрел на корпусе станка какую-то морду ближе к валу, — На кой ляд тут волк кованый? Это сколько ты стоишь, монстроподобная красота, что еще столько украшательств? А они тебя на свалку… Так хоть бы в музей.

Именно так, монстроподобная красота — в этом была сила и величие: грозная, массивная, словно бы так и рвалась ожить прямо в этих стенах. В этом было и уродство: много ненужного металла, неуместного изящества. Весь станок казался мне не просто механизмом, а неким древом, чьи ветви и узлы сплетены так тесно и искусно, что каждый изгиб, каждая крошечная россыпь искр казались частью художественной симфонии. И морда под станиной так и глядела: мол, плохо будешь работать, что-то откушу. И если рабочий — парень рослый, то откушено будет то самое.

Не все было очищено, но уже угадывались контуры. И я, признаться, человек искушенный, и то засмотрелся, как по боковым граням тяжелой рамы змеилась затейливая художественная ковка. Это была не штамповка, а настоящая ручная работа кузнеца — холодная, черная лоза из переплетенных стальных прутьев, украшенная тяжелыми, будто изрубленными зубилом дубовыми листьями.

Выше громоздились бронзовые шестерни и тяжелые маховики с потемневшими от чужого пота деревянными рукоятями. От долгого контакта с маслом и воздухом бронза покрылась благородной зеленоватой патиной, которая в неверном свете вспыхивала тусклым, болотным золотом.

Но главным, завораживающим элементом этой индустриальной скульптуры была передняя бабка — сердцевина механизма, где крепился главный вал. Металл здесь утолщался, поднимался вверх и скульптурно перетекал в жуткую, детально выкованную и доработанную резцом морду разъяренного зверя. Волк… нет, гаргулья. Точно, именно она.

Я сознательно не стал чистить её… мою Гаргулью… полностью: сейчас на это ушёл бы целый день до звонка. Но даже и так видно было: станок-то дорогой, крайне дорогой, и работали над ним мастера от Бога. Так бывает, когда инженер, или, скажем, кузнец — он же и художник, и настоящий поэт своего дела.

Разумеется, такой аппарат не заработает сам по себе, как живой организм. По понятным причинам здесь не было видно ни одного провода, ни вилки в розетке. В цеху привод общий, подвешенный к потолку, и именно от него работал цех, будто один большой механизм.

Гудели паровые машины, как стражи, держали под контролем этот вал, создавая ту ритмику, без которой никакой станок не сможет жить. Чтобы запустить Гаргулью, нужно было нечто большее, чем просто искры и желание: требовались кожаные ремни, чтобы подсоединить станок к общему заводскому валу. Хотя и тогда он требовал бы доработки и установки дополнительных узлов.

— Матвей Ильич, принимай работу! — сказал я и рукавом своей холщовой рубахи протер часть механизма.

Я видел, как в глаза ему ударил блеск от поверхности, которую я только что отполировал.

Принимая работу, дед провёл пальцем по шпинделю, на пол-оборота его провернул, чтобы убедиться в плавности.

— Пухнет от ржавы, как и было, — пробормотал он недовольно.

— Было? И шпиндель крутился? — ехидно спросил я.

— На подшипнике ещё ржавчина, — Матвей как ребенок обрадовался, найдя рыжие пятна.

— Шпиндель-то вращается? —