"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

стали для парораспределительного механизма Стефенсона весила не меньше пуда. Мальчишка пыхтел, его лицо уже покрылось красными пятнами, вены на худой шее вздулись, как веревки. Его растоптанные сапоги скользили по залитому машинным маслом полу.

А дед Матвей, вместо того чтобы подхватить второй конец детали или хоть показать, как использовать рычаг, просто стоял, скрестив руки на груди, и равнодушно наблюдал, как пацан рвет себе пуп, постигая «науку» через боль и унижение.

Я стиснул зубы и с удвоенной силой налег на закисший винт тисков. Металл под моими руками издал первый, обнадеживающий скрип. Ага! Я тебя ещё расшевелю, железяка!

Ульяна, хоть он и насмехался надо мной и другом мне явно не был, стало жалко. Он, надрываясь под тяжестью стальной кулисы, уже не бросал в мою сторону тех надменных, победных взглядов, что еще утром.

Спесь слетела с него вместе с первой испариной. Напротив, теперь Ульян смотрел затравленно. Он переводил отчаянные, почти молящие глаза то на деда Матвея, то на неподъемную деталь в своих руках, явно не понимая, что же делать дальше, как дотащить эту проклятую железяку до верстака и не упасть замертво.

А ведь потом ещё целый день работать. И ничего не запороть, даже умирая от усталости — иначе выдадут по первое число, и вовсе не жалованье.

— Самому бы справиться, — со вздохом сказал я сам себе, подавляя порыв, и отвернулся.

Пусть разбираются без меня. Ничего не просите у сильных мира сего, как было написано у классика, сами придут и дадут.

— Дожился, когда для меня подслеповатый хитрозадый старик, сильный мира сего, — бормотал я сам себе под нос. — Да еще и не такой уж и мастер.

Я уже понял местную расстановку сил. Знал, что умею работать с металлом лучше их обоих, и четко представлял, как исправить тот самый брак в детали, за спасение которой мне, по уговору, должны были заплатить целковый.

И с каждой минутой я всё четче понимал: дед Матвей обязательно ко мне обратится. Никуда он не денется. Ибо я в упор не видел в этом старом, желчном человеке ни малейшего рвения брать инициативу в свои руки и спасать запоротую заготовку.

Он привык выезжать на чужом горбу. Но мне надо сейчас не лезть, никого не спасать, просто дождаться — чтобы сам Матвей обратился. Иначе пинки и оскорбления продолжатся. А тогда дальше что? Да морду ему набью, вылечу с завода, останусь вообще без средств существования, да и сестру подведу. Так что терпение и труд все перетрут.

Между тем, чтобы керосин глубоко проник в поры чугуна и размягчил многолетнюю ржавчину на ходовом винте тисков, требовалось выждать не меньше пятнадцати минут. Химия не терпит суеты.

Я вытер маслянистые руки о ветошь и стал внимательно осматривать цех, сканируя пространство в поисках хоть какого-нибудь подходящего инструмента. Ничего. Мой верстак был девственно пуст. И стоять перед станком с пустыми руками было в сто раз мучительнее, чем ковыряться в ржавчине, по локоть вымазываясь в промасленной грязи.

Для любого настоящего мастерового, рабочего, его личный инструмент — это продолжение рук, это как собственный ребенок. Он должен быть только своим, притертым к ладони, с выверенным балансом. Он знает только одного хозяина. Да, на заводах случаются исключительные, редкие моменты, когда инструмент могут дать в аренду или «усыновить» после смерти старого мастера, но в остальном — это святое. Будто нож у повара, будто мечь славного рыцаря, героя ристалищ.

А я сейчас был безоружен, бездетный.

И так, конечно, дело не пойдёт. Я прищурился, глядя на спину старого мастера, и решил прощупать почву.

— Матвеич! Так что там по уговору, созрел, как яблочко наливное, или ты все еще кислый, как лимон? — громко окликнул я.

Старик резко обернулся. Его лицо перекосило от бешенства, кустистые брови сошлись на переносице.

— Ступай к черту, гаденыш! — злобно, с брызгами слюны прорычал дед Матвей, судорожно сжимая в руке гаечный ключ. — Я тебя самого сейчас в тиски зажму!

Что ж. Этот морщинистый фрукт еще не дозрел. Но он уже явно на взводе, его привычный мирок трещит по швам.

Да-а-а, нелегко сегодня будет Ульяну. Пацан оказался между молотом и наковальней. Сейчас дед, взбешенный моей дерзостью, наверняка выместит злобу на нем, щедро отсыпав затрещин за нерадивость.

И в этот самый момент грохнуло.

— Ба-бах! — перекрывая даже уханье парового молота в соседнем пролете, прогремел страшный удар металла о металл.

Массивная кулиса парораспределительного механизма, выскользнув из ослабевших, потных рук Ульяна, рухнула прямо на пол. Во все стороны брызнули желтые искры и кирпичная крошка. Лишь чудом, на инстинктах заморенного волчонка, парнишке удалось избежать жуткой травмы — он в последнюю долю секунды отпрыгнул назад.

Упади эта тяжесть ему на ноги, и кости бы не просто переломало, а раздробило. А это в нынешнем времени даже в лучшем случае — хромота на всю жизнь. В худшем же — гангрена и ампутация.

Ульян стоял белый как мел, с ужасом глядя на упавшую деталь. Так и тянуло сорваться к нему, но я не мог бросить свой станок. Для всех здесь это будет означать лишь одно: я признал поражение. Дать слабину сейчас — значит навсегда остаться здесь мальчиком на побегушках.

— Сам придешь… — прошипел я.

Шипел и керосин. Оставалось еще минут десять, чтобы он сделал своё дело в резьбе тисков. Чтобы не стоять истуканом, я с независимым видом, заложив руки за спину, пошел прохаживаться вдоль пролета. Будто бы кружу вокруг Матвея и думаю, сдаваться мне ему или нет.

На самом деле мои глаза хищно шарили по верстакам. Я искал любую бесхозную сталь. И удача мне улыбнулась.

Возле одного из токарных станков, ременная передача которого сейчас была скинута на холостой ход, никого не было — хозяин, видимо, ушел к бочке попить воды или покурить на задний двор. А прямо на краю грязной станины валялись сокровища: кусок грубого наждачного полотна на матерчатой основе и большой плоский драчевый напильник с крупной крестовой насечкой.

Они валялись небрежно, в луже грязной эмульсии, забитые чугунной пылью. По одному этому я мог с уверенностью сказать, что здешний «мастер» — криворукий халтурщик, который и сам не знает, куда в очередной раз забросил свой инструмент.

И ведь инструментов тут немного, явно все наперечёт, так что это не просто беспечность — это хоть маленькое, а всё же преступление против эффективности. У меня не дрогнула ни одна струна совести, когда моя рука сгребла эту добычу. Ему они нужнее не будут, а мне