"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

Поставили.

Я уложил кулису на стол, выставил дуговой паз под фрезу, проверил перекос пальцами, подтянул зажимы и только потом взял ту самую подпиленную фрезу. Инструмент был правильный, но опасный. Я вчера снял с неё лишнее, чтобы шейка проходила глубже по дуге и режущая кромка доставала до самого проблемного места. Теперь она добиралась куда надо, но стала слабее. Чуть передавишь, чуть заведёшь дальше нужного — и сломаешь её, как сухую лучину.

— Смотри сюда, — сказал я Ульяну.

— Смотрю.

— Вот начало проблемного места. Видишь?

— Вижу.

— Врёшь. Но ничего, сейчас увидишь.

Я взял кусочек угля и поставил короткую метку возле начала хода. Потом вторую — там, где фрезу надо было остановить. До стенки паза оставалось совсем немного. Именно там и жила опасность.

— Ведём до этой метки. Дальше нельзя.

— А если дальше?

— Фрезу сломаешь. Паз завалишь. Деталь в лом. Потом Матвей снимет с тебя шкуру, высушит и будет ремень из неё кроить.

Ульян дёрнул кадыком.

— Понял.

— Хорошо, если правда понял.

Я подвёл фрезу, дал короткий ход и остановился ровно у метки. Металл снялся тонкой стружкой. Не много. Как раз столько, сколько надо было, чтобы убрать ступеньку и не испортить геометрию. После этого я вытер паз ветошью и вставил сухарь.

Тот прошёл почти чисто. В конце чуть прихватило.

— Ещё волосок, — сказал я.

— Какой волосок? — не понял Ульян.

— Рабочий волосок. Молчи.

Ещё короткий проход. Проверка. Теперь сухарь пошёл как надо.

Я невольно улыбнулся. Вот оно. Не разовый фокус, а процесс. Ещё сырой, ещё кустарный, но уже процесс.

По уму, на нормальном заводе я бы выставил размер, сделал контрольную операцию, проверил шаблоном и погнал серию. Но здесь каждая деталь жила своей отдельной кривой жизнью. Где-то паз был шире, где-то сухарь толще, где-то радиус уходил в сторону на тот самый волосок, от которого потом вся сборка вставала колом. Снять со всех одинаково — половину испортить. Оставить как есть — сорвать работу.

Значит, работать надо парами.

— Улька, уголь бери.

— Зачем?

— Затем, что порядок делать будем. На кулисе ставь одну черту. На сухаре — одну. Это первая пара. Потом две черты. Потом три. Перепутаешь — всё опять закусит.

— Они же одинаковые, — пробормотал он.

Я посмотрел на него.

— Одинаковые они только для того, кто железо в руках не держал. Ставь черту.

Ульян хотел огрызнуться, но передумал. Видимо, живот ещё помнил мой утренний урок. Он взял уголь и поставил на кулисе кривую чёрную черту. Потом такую же на сухаре.

— Ровнее, — сказал я. — Это не забор соседу мажешь. По этим чертам потом люди будут понимать, что к чему.

Он сопнул и вывел вторую черту уже старательнее.

Дальше пошёл ритм.

Ульян подавал кулису. Я выставлял её, зажимал, подводил фрезу и делал короткий проход. Останавливался у метки. Проверял сухарём. Если цепляло — снимал ещё чуть-чуть. Если шло ровно — пара уходила в сторону, отдельно от остальных.

Кулиса с одной чертой. Сухарь с одной чертой.

Кулиса с двумя. Сухарь с двумя.

Кулиса с тремя. Сухарь с тремя.

Через несколько деталей Ульян перестал путаться. Даже двигаться стал иначе: не как подзаборный щенок, который ждёт пинка, а как худой, грязный, но уже полезный помощник. Он подносил следующую кулису заранее, вытирал паз ветошью, подавал сухарь, смотрел, где цепляет. Ума у него за полчаса, конечно, не прибавилось, но появилась внимательность. Для начала и это уже роскошь.

Матвей храпел. Цех грохотал. Фреза визжала. В животе пустота выкручивала внутренности так, будто там поселился голодный зверёк и теперь грыз меня изнутри. Но работа шла, и это было главное.

Последнюю пару я доводить до конца не стал.

Не испортил. Не запорол. Просто оставил ступеньку почти нетронутой. Сухарь входил в паз, проходил немного и вставал. Деталь требовала ровно той операции, которую мы только что проделали со всеми остальными.

Ульян заметил.

— Ты чего? — шепнул он.

— Страхуюсь.

— От чего?

Я посмотрел туда, где на ящиках похрапывал Матвей.

— От людей.

— А если проверят?

— Вот пусть и проверят.

Ульян ничего не понял. И хорошо. Если бы он понял всё сразу, я бы насторожился.

Матвей проснулся резко, словно его ткнули шилом под ребро. Сел на ящиках, моргнул, огляделся и увидел разложенные парами кулисы, угольные черты на металле, Ульяна у станка и меня возле фрезы.

Лицо его налилось кровью.

— Вы чего тут понаделали, ироды⁈ — взревел он, вскакивая. — Кто дозволил станок трогать? Кто велел на казённом железе черти ставить? Это что за богадельня⁈

— Работа, Матвей Ильич, — сказал я спокойно. — Брак исправлен. Почти весь.

— Почти⁈ — дед аж задохнулся. — Я тебя сейчас самого почти исправлю, щенок паршивый!

— Дед, а если кулиса или сухарь тебе на голову упадет? — зло сказал я. — Старик, хватит, сука, хаить меня. И полтину!

Я протянул руку.

— А!

— Напильник мля на! Деньги! — уже терял я терпение.

И скоро руку согрела и полтина.

Рубль — целая серебряная монета — уже грел мне бедро сквозь грубую ткань штанов. Ударяясь о полтину, две монеты грели вдвойне приятным теплом. Много это или мало в здешних реалиях? Я ещё не знал наверняка. Но та, загнанная подальше память пацана подсказывала со своего чердака — это якобы много, коротко сказать, дохрена. Правда, у каждого свои эти самые «дохрена», и эти мы ещё измерим.

Ну, наверное, на кольцо той одуряюще пахнущей деревенской колбасы и свежий каравай хлеба — всё то, что так смачно, с первобытным чавканьем запихивал себе в рот на моих глазах Матвей, — хватит. А может, и на большее останется.

Конечно, тут это надо будет ещё суметь добыть после гудка. Супермаркетов с круглосуточными вывесками по дороге на фабрику я как-то не приметил, да и у моей здешней сестрицы с мамой смартфонов с приложением доставки еды явно не водилось.

Но главное сейчас было в другом: заветная серебрушка и… еще одна серебрушка, но помельче, надежно и аккуратно покоились в моем левом кармане. Как же хорошо, что чутье заставило меня переложить! Правый-то карман оказался с дырой. Вот была бы катастрофа, если бы я посеял свои первые, потом и кровью заработанные деньги в мазутной грязи цеха!

— Тебя собака покусала? — спросил Матвей, но уже так, с опаской.

— Сталина на вас нет, — сквозь зубы пробурчал я, стряхивая металлическую пыль с рукава.

— Кого?

— Отстали… на… от меня! — сказал я.

Дед отшатнулся. А меня заботили другие вопросы. Полтину сохранить хочу на черный день,