"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

И сказал это человек с именем Рудольф Карлович — наверняка немец, лютеранин или католик, уж верно не православный. Но, судя по всему, в этом жестоком промышленном мире религия была не вопросом веры, а надежным инструментом контроля над массами.

Инспекция удалилась, хлюпая в грязи каблуками.

Конечно, это не означало, что для меня уже всё позади. Я осмелился защитить свои права, и теперь Матвей Ильич тяжело повернулся ко мне. Он бросил на меня взгляд, в котором смешались торжествующее превосходство и закипающая ярость от моего поступка. Такая субстанция явно разъедала его изнутри и грозилась выплеснуться на меня.

Но почему-то вслух он не проронил ни звука.

Гудок об окончании смены уже прозвучал, и старик, подхватив свой узелок, буквально рванул к выходу, расталкивая остальных. В своей жадности и злобе он даже забыл скинуть со шкивов кожаные приводные ремни — а ведь я уже успел уяснить: по правилам обслуживания, чтобы кожа не вытягивалась и служила дольше, на ночь их обязательно нужно было снимать.

Куда он так торопился? Почему это не поспешил «повоспитывать» дерзкий молодняк в моём лице? Подняв бровь, я смотрел ему вслёд, гадая, что его так подстёгивало, когда он улепётывал с завода.

— Долго не продержишься… Вышвырнут тебя скоро, — раздался за спиной злобный, свистящий шепот.

Я резко обернулся. Ну, конечно, Улька. Мальчишка стоял, скрестив руки на груди и кривя перемазанную щеку в ухмылке, видно, думал, что так он может выглядеть угрожающе.

Вместо ответа я молча, без замаха, сделал резкий выпад в его сторону, словно собираясь ударить.

Улька взвизгнул, глаза его расширились от ужаса. Он судорожно дёрнулся, попытался сделать два шага назад, но запутался в собственных ногах и с жалким хлюпаньем рухнул задом прямо в маслянистую грязь цеха.

— Ступай, гиена, — презрительно бросил я, глядя на его перепачканное лицо.

Он озадаченно моргал, явно не понимая этого слова, но уж интонацию уловил безупречно.

Я отвернулся от него, собираясь уходить, и бросил последний взгляд на пустеющий цех. Еще один день. Спорный, но он принес уверенности, что я могу. Так что пробьемся… Покажем Кузькуну мать этому миру. Дайте только срок.

Все ушли, но в дальнем пролёте, в свете газового рожка, спокойной и размеренной тенью двигался Данила. В отличие от моего так называемого наставника, который пока не преподал мне ни одного полезного урока, он никуда не спешил — бережно, со знанием дела, снимал со своего станка тяжелые кожаные ремни.

— Ну что, Прошка, понял, как устроен мир немножко? — без злорадства, но всё-таки подначивая, спросил меня Данила, когда я подошел к его верстаку.

Гул в цеху понемногу стихал, сменяясь лязгом убираемого инструмента. Многие, да почти что и все, уже подались на выход, не заботясь о том, что их рабочие места в неподобающем виде. Непорядок… Нет на них ответственного начальника цеха.

— Разный он, этот мир, дядька Данила. И добра, и зла хватает. Да и если бы не было в мире зла, как бы мы вообще поняли, что есть добро? — ответил я философски.

В голосе слышалась и усталость, и скопившаяся обида, я сам это уловил.

И тут же мысленно прикусил язык. Нельзя так расслабляться. Обычный малолетний фабричный оборванец так рассуждать просто не может, не по чину ему подобные сентенции.

Мастеровой, как раз по той же причине, на секунду замер, переваривая мой ответ. Затем тяжело оперся мозолистыми руками о станину станка и окинул меня долгим, оценивающим взглядом с головы до пят.

— Учиться бы тебе, Прохор, нужно. Ишь ты, погляди-ка, разумник какой выискался! — с уважительной укоризной принялся нравоучать меня Данила. — В Калуге, вон, реальное училище есть. Отучился бы там, выправился, глядишь, вскорости и сам бы в мастеровые выбился. Вон, старшие по тридцать рублев и более того в месяц имеют! А ты ведь сопля соплей еще, вся жизнь впереди.

Да я с ним был полностью согласен. Если бы только не один крохотный нюанс: в тех предметах, каким они там собирались меня учить, я в своей прошлой жизни не то что разбирался — я методические рекомендации для университетской профессуры готовил.

Да и как мне сейчас учиться? Семья живет впроголодь, мать бьется из последних сил на гроши, а старшая сестра того и гляди от беспросветной нужды будет вынуждена пойти на панель, осваивая самую древнюю женскую профессию. Какое уж тут училище в Калуге.

— Эх, дядька Данила… — я криво усмехнулся. — Кто бы меня сейчас просто так поспрашивал, да экзамен по-честному принял. Того гляди, и диплом выдали бы, что окончил я то училище. А может, и за весь университет заодно.

— Ишь ты! Ты погляди на него! Профессор ученый! — гулко, на весь пролет засмеялся Данила и даже всплеснул руками для пущей убедительности, всем своим видом показывая, что нечего мне со свиным рылом соваться в калашный ряд.

Я промолчал, заученными движениями снимая последний приводной ремень со станка, помогая быстрее справиться мастеру Даниле. Пока мы разговаривали, мастеровой вдруг как-то неуловимо посерьезнел. Смех оборвался.

— Обожди-ка, Прошка! — вдруг сказал он.

Засуетился, быстро отошел в сторону к своим инструментальным ящикам и принялся там копошиться.

Я не успел даже толком удивиться — почти сразу мой нос уловил плотный, одуряющий запах. Я мгновенно понял, что он там припрятал. Сало. Копченое, с чесночком.

— Вот. Тут шмат сала да два калача, — тихо сказал мастеровой, протягивая мне увесистый сверток из промасленной бумаги. — Всяко поужинать вкусно получится. Бери.

Как там в поговорке? Дают — бери, бьют — беги? В своей прошлой жизни я был человеком с принципами и далеко не всегда брал то, что мне предлагали, особенно то, что в конвертах — и что предполагало от меня неких действий.

Но сейчас… сейчас мои тощие детские руки потянулись к кульку сами собой. Рефлексы вечно голодного растущего организма напрочь задавили гордость взрослого мужика. Уже вцепляясь пальцами в свёрток так, что мялась бумага, я всё же удивился, но иначе — тому, что жива нынче человечность. Вот она, доброта. И я мастеру обязательно отплачу той же монетой, случись оказия.

— Спаси Христос, Данила Емельяныч, — искренне сказал я, прижимая драгоценный дар к груди. Теперь, когда меня накрыла целая волна эмоций, в памяти даже всплыло его отчество.

— Будет тебе. Мамке привет передавай. Разве ж я вам, сирым, не помогу? — вздохнул тот. — Знавал отца твоего, приятелями мы были.

Затем мастер тяжело похлопал меня по плечу