"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

Ульян вдруг поднял голову и посмотрел на меня. Не испуганно, а как-то пронзительно, изучающе. Словно бы увидел сквозь грязную оболочку фабричного мальчишки что-то взрослое внутри.

А может, и правда заподозрил? Дети порой пугающе чувствительны к таким вещам.

— Другой ты какой-то стал, Прошка, — тихо произнес тот, перестав всхлипывать. — В иной бы раз только пятки б твои тут сверкали. Убегал бы без оглядки, если б только услышал, что ваньковские рядом трутся. А тут, гляди-ка… вышел один на троих, палкой им угрожал. И не боишься ведь? И у кого только научился на станке справно работать? Данила-мастер научил? Он к мамке твоей…

— Не смей даже упоминать ее, — вдруг даже неожиданно для себя осклабился я.

— Ладно, ладно, не буду, — не стал задираться Улька.

Я выдохнул — и мне нечего лезть на рожон, с этим, похоже, придётся ещё поработать. Усмехнулся и решил немного объяснить Ульяну:

— Все боятся. И разумная осторожность нужна, конечно. Чтобы в передряги по дурости своей не влезать, — спокойно ответил я, поскорее разворачиваясь к тому дереву, где спрятал свой ужин. — Но если всех и всегда бояться, продаваться своим страхам, то кто ты тогда? Тварь ли дрожащая… или право имеешь?

Сказал — и пошел прочь в сгущающуюся темноту.

Вряд ли сопливый фабричный мальчишка Ульян способен по достоинству оценить мое блестящее знание творчества Федора Михайловича Достоевского. Да и само «Преступление и наказание» выйдет в печать еще ох как нескоро.

Да мне сейчас было и не до этого. Прижимая к груди узел, я спешил, наконец, домой. Шел, оглядывался, может и воровато. Был готов воевать за свою добычу, которая заставляла постоянно сглатывать слюну, а еще и дурманила так своим ароматом копчености, что в голове, как и в животе случались спазмы.

А дома было на удивление шумно и весело. Не знаю, по какому такому радостному поводу, но мои женщины — мама и старшая сестра — устроили настоящую баталию, со смехом перекидываясь мокрыми, туго скрученными тряпками.

Я тихо приоткрыл покосившуюся, жалобно скрипнувшую на одной петле дверь и так и замер на пороге. Наблюдал за этим бесхитростным действом из полумрака сеней, невольно улыбаясь и даже умиляясь.

А ведь, если вдуматься, по сути своей они мне — никто. Чужие люди для моего взрослого сознания, заброшенного в тщедушную физическую оболочку из другого времени. Но я всё равно чувствовал к этим изможденным женщинам какую-то щемящую привязанность, может, даже сыновнюю любовь. Очевидно, гормоны и память реципиента брали свое.

И это при том, что я уже прекрасно знал, видел и понимал: мама у меня — далеко не подарок. Типичная женщина из низов, забитая нуждой до такой степени, что ради выживания семьи готова была родную дочь подложить под богатого покровителя. Я пока в глаза не видел того ухажера, который добивался чести заиметь красавицу Настю в любовницах, но почему-то представлял его именно таким: жирным, потным старым купчиной с одышкой и сальными пальцами. Страшная эпоха, страшные нравы.

— Чего веселимся? Праздник какой? — хрипловато спросил я, переступая порог жилища, назвать которое домом всё никак язык не повернется.

— Да так… — тяжело дыша и вытирая тыльной стороной ладони мокрый лоб, улыбнулась мама. Женщина, рано постаревшая от непосильного труда, сейчас на мгновение вдруг показалась мне молодой и красивой.

— Ну, раз «да так», тогда понятно, — в тон ей, с легкой иронией ответил я.

И сам даже не понял почему, ведь это даже и не шутка была, да и устал я на заводе как собака, но улыбка на моем чумазом лице появилась сама собой.

И тут Настя — симпатичная, русая, с задорным курносым носиком — вдруг замерла. Она приподняла этот самый носик в воздух и начала принюхиваться, словно породистая легавая собака, почуявшая дичь. Впрочем, чего я удивляюсь тому, что был так быстро разоблачен? Если уж у меня самого на голодный желудок обоняние обострилось до звериного, то что говорить о вечно недоедающей девчонке.

Взгляд сестры, а затем и матери, как по щелчку вдруг устремился на небольшой промасленный сверток у меня в руках.

— А… что это там у тебя? — сглотнув голодную слюну, спросила Настя. — Пахнет… чем-то копченым? Да с чесночком… М-м-м…

— Давайте будем ужинать, — просто предложил я, кладя сверток на шаткий дощатый стол.

Это был тот самый момент, которого я так ждал. И подумал, что женщины тут же кинутся его разворачивать, да достанут ножик и вынут чистые тарелки…

— Погоди, Прош, нынче же вот только выполосканную одежу развесим, — спохватилась мама и тут же, для острастки, легко хлестнула Настю пониже спины влажной тряпкой, призывая прекратить игры и помочь.

— Мам! — взмолилась Наська.

— Не мам, а дело, потом снедать. Порядок во всем, — наставляла матушка.

Я смотрел на эту «стирку» со смешанными чувствами — скорее всего, они просто сходили на реку, выбили пыль вальками да прополоскали всё в ледяной воде, Дай бог, чтобы у них нашлась хоть горсть древесной золы — тогда ткань можно считать условно чистой.

Взгляд на миг всё-таки оторвался от свёртка и метнулся к лавке — подумалось, что спать на полу, на обычном тюфяке, набитом соломой, — это даже неплохо. Как минимум, солому можно вытряхнуть во двор, сжечь и набить свежей, что избавляет нас от главного бича бедняцких кварталов — клопов. Мой современный разум не переставал анализировать бытовые условия и находить плюсы даже в тотальной нищете.

Всеми этими раздумьями я заглушал дурацкую детскую обиду — мол, раз вам не больно и нужно, так съем всё сам. И, чтобы не давать рукам расшалиться, снова подошел к двери. Подергал ее. Верхняя кованая петля совсем разболталась, грозя однажды рухнуть кому-нибудь на голову.

Я приставил на место вылезший гвоздь. Похлопал по карманам и с досадой сообразил, что молотка-то у меня нет. Я об этом знал, конечно, еще на смене. Мог бы спокойно спереть любой инструмент из заводской мастерской, там этого добра навалом — с утра ведь принесу. Но… не дорос, видать, еще до философии «неси с завода каждый гвоздь, ты здесь хозяин, а не гость». Стыдно, короче говоря, было тырить.

Пришлось выкручиваться дедовским способом. Я вышел на улицу, пошарил в темноте ногами, нашел здоровенный, тяжелый булыжник и, вернувшись в сени, с размаху вбил упрямый гвоздь на место.

— Бах! Бах! Бах! — глухие удары камня о железо эхом разнеслись по избе.

Дверь, конечно, новой от этого не стала, но теперь закрывалась плотно и без противного скрежета.