"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

Мама, развешивавшая холстину на веревке, обернулась на шум. Она долгим, каким-то новым взглядом посмотрела на вбитый гвоздь, потом на мои испачканные, сбитые в кровь руки. В ее глазах блеснула странная смесь удивления, облегчения и затаенной гордости.

— Гляди-ка, Настёна… — тихо, нараспев произнесла она, вытирая руки о фартук. — А в доме-то у нас, кажись, мужик появился.

— И если прямо сейчас этого мужика не покормят тем, что он только что принёс… Он больше не будет ничего чинить, — сказал я, усмехнулся и добавил. — И вот ещё, держите-ка…

Я достал серебряный рубль и положил рядом с копченым салом, разрезанными на куски калачами, луком и тремя вареными яйцами.

Немая сцена. Я не знал, куда и деваться в эти несколько секунд, особенно когда мама, отмерев, расплакалась, обняла меня и прижала крепко к себе. Тут же к нам подошла Настя и, смеясь, всё старалась охватить объятьями нас двоих.

Я не сразу и заметил, как слеза покатилась по моей щеке.

Друзья — подготовили подарок на 9 мая! Моя соавторка с неповторимым Алексеем Махровым про Великую Отечественную Войну: https://author.today/reader/589165

Глава 11

Глава 10

Калуга, ресторан при Киевской гостинице.

7 мая 1887 года

Эраст Никитич едва стоял на подкашивающихся ногах. Он был уже морально готов рухнуть на колени прямо здесь, на дощатый пол приватного кабинета трактира, и если бы его собеседник сейчас приказал это сделать — не задумываясь упал бы. От былой фанаберии и гордости смотрителя цеха почти ничего не осталось.

Кондрат Петрович Буримов, вальяжно откинувшись на стул, сидел за щедро накрытым столом в лучшем трактире Калуги и с хрустом, показательно медленно, жевал ядреный соленый груздь. Только что он опрокинул в себя пузатую рюмку коньяка. Буримов, конечно, понимал, что солеными грибочками куда сподручнее закусывать ледяную водочку, но многолетняя привычка брала свое. Да и шустовский коньяк, как ни крути, — вещь статусная. Сразу всем вокруг видно: господин изволили откушать по первому разряду.

А вот Эраст Никитич продолжал стоять, обливаясь липким потом.

Раньше он частенько сиживал с Буримовым за одним столом, на равных вел неспешные беседы. Но сейчас смотритель механосборочного цеха Паровозостроительного завода прекрасно понимал, что не оправдал надежд этого влиятельного, во всех смыслах видного человека — прямого представителя самого заводчика Маркелова, вхожего в императорскую фамилию.

Да что там, катастрофически сел прямо в лужу.

По совести говоря, у Эраста Никитича и своих средств с лихвой хватило бы на то, чтобы вот так же вальяжно пить шустовский коньяк, закусывать его отменными груздями, а на горячее заказывать парные антрекоты. Платили ему на заводе очень щедро: сто пятьдесят рублей жалованья в месяц.

Деньги колоссальные, обеспечивающие весьма серьезный статус для такого губернского города, как Калуга. Единственное различие — его уж верно не посадили бы в отдельный кабинет с изразцовой печью, не постелили бы этакую до хруста белую скатерть, да и половые не улыбались бы ему во все тридцать два зуба (а Буримову они именно что улыбались, а не просто скалились, как прочей публике). И всё же человек он был не бедный. Главнее, что щедрый.

— Ты же не хочешь меня расстраивать? — вкрадчиво, не повышая голоса, спросил Буримов. Он дождался, пока юркий половой подскочит, нальет очередную порцию янтарного коньяка и бесшумно растворится за дверью, хотя, конечно, вполне мог бы налить себе и сам.

— Да как же я могу такое хотеть, чтобы, скажем, расстраивать вас, Кондрат Петрович? — сглотнув ком в горле, залепетал смотритель. — Разве ж я сам себе враг?

— То-то же, Эрастушка… То-то же. Но ты ведь не забыл, как давеча задолжал мне?

Эраст, конечно же, помнил. Каждую проклятую копейку помнил.

Да, Буримов — личность известная: хваткий предприниматель, купец, может, и бандит, но того про него никто не скажет. И хотя в Калуге у него было всего две лавки, этот делец уже замахивался на первую гильдию, ловко ворочая чужими капиталами.

Но даже перед ним Эрасту не пришлось бы так гнуть спину, если бы не недавнее крайне неприятное приключение. По крайней мере, так он себя уговаривал, с досадой его вспоминая.

Дело было в начале месяца. Смотрителю цеха, как обычно, выдали на руки крупную сумму: жалованье для мастеровых, деньги на мелкие расходы для учеников, а также солидный куш на закупку новых приводных ремней для станков.

Привычная рутина. Из месяца в месяц всё шло по накатанной схеме: ремни эти Эраст закупал именно через лавки Буримова, получая с каждого ремешка свой законный «откат» в двадцать копеек. На круг, в конце месяца, к его и без того огромному жалованью прилипало еще пятнадцать, а то и двадцать рублей чистого дохода.

Так и пошло, что Эраст чувствовал себя хозяином жизни. Жил по привычке широко, не боясь ни черта, ни Бога. Да оно и верно так, когда знаешь, что в приятелях у тебя ходят и полицейские городовые, и местные авторитетные граждане, контролирующие босяков и мальцов, промышляющих карманными кражами да откровенным разбоем. Со всеми нужными людьми у Эраста была твердая договоренность, всем было уплочено.

И вот надо же было такому случиться, что именно в этот раз безупречная система дала сбой…

А случилась с Эрастом Никитичем беда: налетели на него намедни в темной подворотне лихие люди. Надавали тумаков да и срезали подчистую казенные деньги. Забрали все пятьсот рублей. Сумма астрономическая! И это в тот момент, когда на носу была выдача жалованья рабочим!

Эраст Никитич, конечно, как мог оттягивал этот страшный момент. Пять дней зубы заговаривал, не платил, всё бегал по Калуге мышем, выискивал, у кого бы перехватить деньжат, чтобы отдать их этим ненавистным, вечно недовольным мастеровым. Да где ж найдешь такую сумму без залога?

А копить деньги смотритель сроду не умел. Он умел их только красиво и широко тратить. Да всё больше в домах терпимости, куда регулярно хаживал к одной недешевой мадемуазель, прости Господи. Законная жена ему давно до зубовного скрежета опостылела, а двое вечно орущих детей не давали расслабиться мужчине в самом расцвете сил — а именно таким, молодым, пылким и неотразимым, Эраст Никитич сам себя и считал.

И вот, когда на заводе уже запахло настоящим бунтом, Буримов неожиданно помог. Вызвал к себе, дал нужную сумму. Да еще и барственным жестом отмахнулся: мол, можешь не отдавать сразу, свои же люди. Нужно будет только одну пустяковую службу сослужить, делов-то.

— Садись! — снизошел, наконец, хозяин жизни, указывая смотрителю паровозостроительного