"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

В это же мгновение я вновь попытался обратиться к памяти маленького, вечно перепуганного Прошки, того, прошлого — выудить из нее хоть крупицу информации об отце и о том, где же он сгинул. И тут же натолкнулся на глухую стену. Что-то подсказывало: дело здесь нечисто.

Мальчишка, чье тело я занял, категорически отказывался даже думать об отце. Сперва я грешным делом предположил, что ему было стыдно: может, батя пил, лупил его почем зря или друга обманул, оказался дрянным человеком?

Но стоило прислушаться к чужим эмоциям, как я понял: дело совсем в другом. Ребенок любил его настолько сильно, что воспоминания причиняли невыносимую, удушающую боль. В этой семье все жили за отцом как за каменной стеной. Именно он был ее стержнем, он наполнял этот дом смыслом — и речь шла вовсе не о деньгах, или, по крайней мере, не только о них.

— Нашли его в сточной канаве… — голос матери сорвался на сиплый шепот, возвращая меня в реальность. — Сказали, упился, оступился и сам упал. Оттого, мол, и синяки по всему телу, и лицо побитое. Но разве ж отец твой… хотя б единожды… никогда!

Глаза женщины мгновенно налились кровью и слезами. Она резко поднялась с лавки и, словно птица, защищающая гнездо, нависла надо мной. В ее сгорбленной фигуре вдруг проступила отчаянная, звериная ярость.

— Ты слышишь меня, сын⁈ — голос ее зазвенел. — Твой отец никогда не был пьяницей! Он всегда был честным мастеровым! Лишнего гвоздя в дом не принесет, пока другие с завода тащили всё, что плохо лежит. Мы же дом строили… Сами… А потом… потом пришли они. Сказали, что дом теперь заводу принадлежит. Что отец ваш будто б ссуду под него взял, бумагу подписал… А мы ж всё, всё на дом тот, каждую копейку, всю кровь наша…

И тут произошло страшное. Из матери словно разом выдернули невидимый стержень. Вся ее ярость испарилась в одну секунду. Она обмякла, тяжело облокотилась о бревенчатую стену и медленно, как-то бесформенно, осела обратно на лавку. Закрыла лицо огрубевшими от работы руками и стала тихо, надрывно плакать, вздрагивая худыми плечами.

— Прошка, ну чего лезешь к мамке? — тут же подскочила Настя, бросаясь к матери и крепко обхватывая ее руками. — Сказано же — не тереби! Ушел отец, нету его, и всё тут!

Внутри меня забился в истерике прежний хозяин тела — маленький, раздавленный горем ребенок. Он рыдал горькими слезами, умоляя прекратить. Но я, ведомый собственным порывом взрослого мужика, который даже не собирался в себе глушить, шагнул вперед. Жестко подавил детскую панику, подошел вплотную и обнял их обеих — худую, вздрагивающую мать и притихшую сестру.

— Теперь всё будет иначе, — произнес я. Голос прозвучал пугающе твердо, с металлом, который никак не вязался с моим юным горлом. — У вас есть я.

Среди ветхих стен снова повисла тишина, но теперь уж совсем другая. Через секунду-другую обе женщины повернулись ко мне.

— Экий мужчинка у нас, Наська! — сквозь слезы усмехнулась мама.

— Это уж да. А вчера-то, как лев дрался… И когда так быстро вырос да возмужал, — сказала Настя, а потом лукаво улыбнулась. — Может, с какой подружкой моей познакомить? А? Готовый, гляжу.

— Я те дам! Сама не готовая, — вдруг опять посерьезнела мама.

Странно это… За Буримова — иди, тут не готова… Маму я пока еще и не понял.

Вскоре с улицы донеслись протяжные, заунывные звуки — кто-то за окном не то орал дурниной, не то рыдал, не то пытался петь. Настя, как и любая девчонка ее возраста, моментально навострила уши и, шмыгнув носом, упорхнула за дверь узнавать дворовые новости. Ну или с каким парнем под руку пройтись.

Я же остался дома. Мать, утерев слезы концом платка, слабо махнула рукой: иди, мол, во двор, погуляй с ребятами. И, возможно, я бы так и сделал, чтобы осмотреться в этом мире. Но память парнишки услужливо подкинула неприятный факт: дворовые пацаны Прошку, мягко говоря, не жаловали. Выходить туда сейчас, не разобравшись в правилах местной уличной иерархии, было бы непростительной глупостью. Не расхлебать потом.

Да, ставить себя на районе и прогибать дворовую иерархию под себя всё равно придется — это неписаный закон улицы. Но только не сейчас. Выходить к местным шакалам вот таким, уставшим, с подбитым глазом, которым я только теперь начинал что-то различать в комнате, ноющими ребрами и каждый шаг грозящей подогнуться ногой никак нельзя. Нет, ввязываться в новую мышиную возню со шпаной я был не готов.

Так что я просто завалился на жесткую деревянную лавку, которая в этом доме гордо именовалась кроватью. Мама заботливо натаскала мне свежей соломы, накрыла ее грубой дерюгой, и, на удивление, спалось мне в этот раз не так уж и скверно. По крайней мере, бока не ломило, а в нос больше не бил кислый, удушливый запах прелого сена.

Проснулся я бодрым. Разбудили меня мои женщины, которые с самого раннего утра шуршали по избе, готовясь к выходу.

— Ну ты и даешь, засоня! — фыркнула Настя, стоя перед мутным осколком зеркальца.

Она, заплетя косу, укладывала её венком, так что лоб её открылся, а на висках остались трогательные завитушки, и смотрелось это просто удивительно красиво.

А ведь она была права. Я спал на удивление хорошо, хотя сквозь вязкую пелену сна до меня доносились и истошные вопли соседских петухов, и базарная ругань баб на улице, проклинавших друг друга до седьмого колена. Но изможденный организм брал свое, и я неизменно проваливался обратно в спасительную темноту.

Одевшись во всё чистое, обув отцовские сапоги, ещё добротные, я вышел во двор умыться, ну и воды принести в дом. Настоящего мыла у нас отродясь не водилось, поэтому пришлось по старинке, как привык мой предшественник, оттирать лицо и шею щелоком из древесной золы.

Ледяная колодезная вода обожгла кожу, окончательно сбросив остатки сна. Я вдруг почувствовал мощный прилив сил. Возможно, дело было в том, что спросонья я успел перехватить увесистый шмат сала и горбушку вчерашнего каравая. А может, на меня так благодатно подействовала яркая, пронзительно-солнечная утренняя погода. Скорее всего, всё вместе.

Мы вышли со двора втроём и тут же влились в людской ручеек, неспешно текущий по пыльной улице в одну сторону — к храму. Впрочем, далеко не все шли на службу с радостными, одухотворенными лицами. Некоторым мужикам после вчерашнего было откровенно худо: они плелись, понурив головы, с серыми, отекшими лицами, будто шли не благодать стяжать, а брели