"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

Я даже приостановился, увидев, что среди этих несчастных был и старый мастер Матвей. В голове сверкнуло воспоминание: давеча, когда на заводе уж прозвучал сигнал к концу трудового дня, у него была отличная возможность отплатить мне за дерзость, но он повернулся и чуть ли не вприпрыжку, обгоняя всех, побежал к выходу. Неужто это в кабак, на возлияния так торопился дед?

Я едва не отстал от своих, пока размышлял, может ли это быть настоящей причиной — или всё-таки Матвей хранит в цепких заскорузлых пальцах ещё какие-то тайны.

— Поздорову ли, Анна? — как раз окликнула маму проходящая мимо дородная соседка.

Пока они степенно друг другу кивали, я нагнал маменьку и Настю.

— Спаси Христос, Агриппина Никитична, с Божьей помощью помаленьку справляемси, — привычно, с кроткой полуулыбкой ответила мама.

И такие выверенные, благостные ответы она раздавала всем встречным-поперечным. Послушать ее — так у нас в семье была тишь да гладь. Если бы не одно страшное «но».

Еще утром, пока я умывался, до меня донеслись обрывки их разговора. Мама снова вкрадчивым шепотом убеждала Настю, что «ничего особенного не станется», если та некоторое время поживет с Буримовым. Мол, у этого упыря денег куры не клюют, можно так озолотиться, что потом только и нужно, что уйти и жить припеваючи.

— Честь свою девичью всё едино где в кустах оставишь. Только ушлый хлопец подвернется. А тут на перинах, да в сытости и достатке. И кто зубоскалить станет, так те в миг угомонятся, испужаются, — нравоучала мама сестру.

У меня скулы свело от бессильной ярости, когда я об этом вспомнил. Я не понимал и отказывался даже пытаться понять ту чудовищную логику нищеты, которая толкает мать торговать собственной дочерью.

Подавив тяжелый вздох, я посмотрел на золотящиеся впереди купола. Не хочу хулить святое место, но перспектива отстоять два часа на ногах — не слишком радужна для меня сегодня. Особенно в невыносимой духоте, в плотной, потной толпе, будучи сдавленным со всех сторон чужими телами. В храме сегодня собиралось столько народа, сколько в своей прошлой жизни я видел разве что на пасхальном крестном ходе.

Два часа тянулись, как бесконечная резиновая лента молитвы, потом еще батюшка…

— В смирении и терпении есть благодать… и да воздастся за это, — вещал поп.

Всё так, вдруг подумал я, но почему смириться должен именно я — или вот Настя, а не Циммерманн и не Эраст? Если так раскинуть, я выхожу чуть ли не марксистом. Кстати… а они тут есть? Я бы пару идей, может, им подкинул… Впрочем, пусть сначала в силу войдут — может быть, теперь они и не победят? А для меня работа поинтереснее найдётся.

А то, что я могу предложить что-то этому производственному миру, так и вовсе завораживает. Ведь тут и крепления вагонов ущербные, так что на них отдельный человек в каждом поезде требуется, и ступенек откидных нет… И много чего еще.

Из церкви люди выходили чинно, словно у каждого было свое, строго отведенное место в невидимой табели о рангах. Несмотря на то, что самые статусные и богатые прихожане храма стояли ближе всего к алтарю, именно им надлежало покинуть службу первыми. А мы должны были их пропустить, и неважно, какой и до этого была толкотня.

Толпа простолюдинов услужливо сжалась, образуя живой коридор, по которому, шурша дорогими тканями, прошествовала знать. И лишь когда они скрылись на улице, наружу потянулась вереница всех иных. Мы с семьей выходили едва ли не самыми последними, что более чем красноречиво подчеркивало кто мы тут, в этом городе, есть — по крайней мере, теперь, когда не стало отца.

Когда мы, наконец, вывалились из тяжелых, обитых медью дверей заводской церкви на паперть, я первым делом жадно вдохнул воздух. Внутри стоял такой густой, удушливый смрад от сотен потных тел, перегара, дешевого воска и ладана, что у меня перед глазами плясали черные круги.

Здесь, на улице, воздух был немногим чище — фабричные трубы на горизонте, не отдыхающие даже в воскресенье, щедро приправляли небо сизой угольной гарью. Заводская церковь для того и строилась: молись, кайся, а потом сразу в цех, грехи отрабатывать. Но после храмовой духоты и этот прокопченный ветерок казался живой водой.

Мама торопливо крестилась на маковки куполов, Настя поправляла сползший платок, а я просто стоял, приходя в себя и разминая затекшие ноги.

А потом матушка замерла, уставившись в одну точку. Я проследил за ее испуганным взглядом и увидел женщину. Откровенно, пугающе безобразную. И мама прям позеленела, смотря на тетку. Чего я еще не знаю о семье и о себе? Что за мадам?

В этой мадам отталкивало практически всё. В первую очередь — ее давящая надменность — в иное время за такие взгляды из-под тяжёлых век ей бы плюнули прямо под ноги. Женщина смотрела на всех свысока, как истинная хозяйка жизни, которой все вокруг кругом обязаны.

А может, так оно и было. И если не все вокруг, то конкретно моя семья этой дамочке точно задолжала. Наше убогое жилище — пусть мы и не жили в тесной заводской казарме на нарах, как некоторые другие рабочие семьи — было съемным. Поначалу меня, человека с сознанием из другого времени, искренне удивляло, что за эту продуваемую всеми ветрами гнилую лачугу еще и платить нужно. Но так это и было, а эта мадам, очевидно, была нашей домовладелицей.

Она была безобразно, патологически толстой. И полноту, и худобу нужно ещё уметь носить, обыгрывать. Полные дамы часто бывают весьма милыми, обаятельными, по-настоящему уютными и домашними. Но перед нами стояла настоящая мегера, чья тучность казалась истинным физическим уродством, отражением ее внутренней алчной сути.

Ее двойной, а то и тройной подбородок тяжело свисал на грудь, несмотря на то, что женщина несла свой нос по ветру, высоко и надменно задрав голову, словно нарочно, как только могла, возвышаясь над жалкой толпой. И всё это монументальное тело было заковано в невероятно пышное и дорогое платье с тяжелыми шелковыми юбками. Наверное, один только подол этого одеяния стоил как несколько лет аренды всего нашего убогого жилища.

— Матрона Адольфовна… — обреченно просипела моя мама, разом побледнев.

Она произнесла это отчество с таким первобытным ужасом, словно подсознательно знала, что имя «Адольф» принадлежит истинному чудовищу. Зверю, который в моем родном двадцатом веке стал воплощением изуверства и зла.

— Мама, пошли быстрее, сторонкой пройдём, — испуганно дернула матушку за рукав моя сестра Настя, пытаясь утащить нас в спасительную толпу