"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

своими девками поступаю? Что перепортил всех фабричных красавиц, особенно тех, кто за корку хлеба готов был мне отдаться? Знаю, знаю, что именно это ты и хочешь сказать своим молчанием! А почему я именно ту, гордую Настю приметил, знаешь? Да ни черта ты не знаешь!

— Бам!

Пудовый кулак купца с грохотом обрушился на массивный стол. Пока что это физическое противостояние закончилось в пользу крепкого дуба, но еще пара-тройка таких остервенелых ударов, и разгоряченный Буримов мог бы и надвое расколоть толстую столешницу.

— А потому что батька ее… сука такая… батька ее однажды осмелился плюнуть мне прямо в рожу! Мне — в лицо! — прорычал Кондрат Петрович, багровея и брызгая слюной. — И побил, да прилюдно! А тебя, сука, рядом не было, ты в это время в околотке сидел за драку… Вот и захотелось мне поближе посмотреть, что же там за отпрыски выросли у этого смельчака, которого уж…

Буримов резко осекся. Тяжело, со свистом задышал, глядя в пустые, немигающие глаза своего цепного пса.

— А впрочем, вот это ты точно знаешь, — уже тише, с жуткой усмешкой закончил купец. — Сам ведь его на тот свет отправил…

Глава 12

Глава 10

Калуга, ресторан при Киевской гостинице.

7 мая 1887 года

Удивительное дело: в этом доме царила такая теплая, густая атмосфера, что нищета просто переставала бросаться в глаза.

В своей прошлой жизни я порой бывал в очень богатых особняках. Там полы заливали чуть ли не золотом, а эксклюзивный черный мрамор, казалось, вырубали из скал обнаженные топ-модели с обложек глянцевых журналов.

Но парадокс в том, что именно в тех стенах жила настоящая, ледяная нищета — нищета духа. Да, кто-то со мной не согласится. Начнут доказывать, что ступать ботинком по элитному камню куда приятнее, чем почти что босой ногой по грубым деревянным доскам, поверх которых разве что раскидана солома.

Каждому свое. Конечно, хорошо б и душу возвысить, и бок сытый где пригреть. Но если приходится выбирать, то лучше радоваться тому душевному теплу, что имеешь, а к острому уму и бойкому духу и материальное приложится.

Вот мы и радовались. Нас накрыло каким-то глупым, совершенно иррациональным весельем. Мы смеялись, подначивали друг друга, словно пьяные. Впрочем, мы и были пьяны — от сытости. Впервые за последние недели две мы поели от пуза, и эта простая еда казалась настолько невероятно вкусной, что наслаждение граничило с абсолютным, первобытным счастьем.

— А чего ты тут! — Настя привела «весьма убедительный» аргумент, звонко рассмеявшись и больно ущипнув меня за плечо.

— А чтобы! — максимально «информативно» парировал я, ткнув ее пальцем под ребра.

Сестра взвизгнула, уворачиваясь. Было понятно, что она до ужаса боится щекотки. Но тут в нашу возню вмешалась мама.

— А ну, охолоньте! — задорно крикнула она и, зачерпнув из глиняной кружки, плеснула мне прямо в лицо холодной водой.

Я фыркнул, утирая мокрые щеки. Юмор у мамы, конечно, еще нужно подтянуть — не то чтобы обхохочешься, — но злиться было невозможно.

Только и хотелось, крикинуть — остановись, мгновенье!..

— Завтра в церковь надо сходить. Коли не придем, судачить будут. Да и Господа возблагодарить за сытость, — сказала, помолчав, мама. — Вот ведь нынче с голоду не дохнем.

Умеет она… Вовремя про «дохнем». Лицо мамы разгладилось, посерьезнело. Она принялась убирать со стола, и в ее движениях сквозила застарелая, въевшаяся в подкорку бережливость бедняка: она бережно, едва ли не с благоговением, собирала крошки и недоеденные кусочки хлеба в чистую тряпицу. Ни одной крупицы не должно пропасть.

Надо — так надо. Бог дал, а нам беречь. В прошлой жизни я не был таким уж религиозным человеком. Как и многие, вспоминал о храме лишь по большим праздникам — куличи на Пасху, по крайней мере, святил исправно. Но для здешних людей церковь была чем-то иным, гораздо большим. Это не только место для молитвы, но и центр социальной жизни.

Своего рода клуб: людей посмотреть, себя показать. Там же, ну или рядом, после службы, сходились соседушки-кумушки: не разойдутся, пока не перемоют косточки всем другим, а оказавшись по одиночке, так и друг другу.

И правда, стоило маме заикнуться о службе, как Настя тут же засуетилась, готовясь к завтрашнему выходу.

— Так заготовить хустку нужно, точно же! — всплеснула руками сестра.

Удивительный парадокс нашей жизни: мы могли неделями сидеть впроголодь, но, как оказалось, на дне старого сундука хранилась одежда чуть ли не с иголочки. У мамы нашелся нарядный цветастый платок, да и Настя, судя по загоревшимся глазам, была еще той модницей и уже мысленно перебирала наряды. И никто из них не подумал, что это можно было бы продать ради пропитания. Или не покупают, или, что вернее, мои домашние ещё не ощущали свою бедность как острую нужду.

— И тебя же обрядить надо, — мама критически оглядела меня, уперев руки в бока. — Не пойдешь же ты к Богу эдаким охламоном. Батькины сапоги оденешь. Они велики, да что ж… соломы подложишь. Но не в этом же…

Я смотрел на них — живых, смеющихся, строящих планы на завтрашнее утро. И вдруг понял, что в этой идиллической картине зияет черная дыра. Вопрос, который мучил меня с момента пробуждения в этом теле, сам сорвался с языка, разрезая уютный воздух избы.

— Погоди, — сказал я ровным, тяжелым тоном.

Мать, только что привставшая с лавки, так на нее и опустилась. Она осеклась на полуслове, встретившись со мной взглядом. Наверное, она увидела в моих глазах нечто жуткое, совершенно не свойственное мальчишке, который еще минуту назад беззаботно хохотал и щекотал сестру. Взгляд взрослого, пожившего мужика.

— А что же отец? — спросил я. — Почему нет его с нами?

Настя ойкнула так, будто я ткнул в нее иголкой, и вовсе не играючи. А из груди матери исторгся тяжелый стон.

Тишина стала звенящей. Из материнских глаз, в которых еще секунду назад сверкала жизнь, словно ледяным порывом ветра выдуло искру. Лицо побледнело, заострилось, и в уголках губ залегла глубокая, почерневшая от времени пустота и невыносимая боль.

— Зачем тебе ворошить минулое? Года не прошло, сердце еще болит, — прошептала мама.

Губы ее предательски задрожали, а взгляд метнулся куда-то в сторону, словно она пыталась спрятаться от неизбежного.

Если бы этот вопрос не был так жизненно важен, если бы он не касался моего собственного выживания и, возможно, нашего общего будущего, я бы теперь отступил. Оставил бы их в покое. Но нет. Я молчал не покорно, а упрямо и тяжело, и не по-детски