"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

Последнее было мне, взрослому человеку, запертому в теле подростка, всё же неприятно. Но тут уж лучше было сцепить зубы и сдержаться, чем от уязвленного эго влепить в нос щедрому мастеровому.

И ведь правда, много ли человеку для счастья надо? Чтобы кусок сала был под рукой да калач относительно свежий. Ну, по крайней мере, такой, которым если по голове ударить, то вряд ли убьешь. Правда, зубы об него обломать вполне можно, но тут уж дело житейское: размочил кипяточком в кружке — да и съел за милую душу.

Удивительно, насколько быстро я привыкаю к нынешним суровым реалиям. Кожа грубеет, мысли становятся проще. Тут же я принял решение: этому опрощению от тягот сопротивляться, не поддаваться. Иначе мотивацию усыпить можно, и мерять жизнь куда как прозаичными мерилами. Нет, такая жизнь не для меня. Нужно тянуться к большему, лучшему.

Тем более, что это лучшее может быть не только для меня одного, а и для всех. Пока что я этого сделать не могу. А нужно мочь. И я сделаю это! Не даром же мне проведение дало второй шанс, вторую жизнь. И может чтобы я ее прожил не только для себя, но и поставил большие цели? Скорее всего… Но глобальное нужно иметь ввиду, а делать то, что можно прямо сейчас. Главное — делать, действовать. И тогда и великие цели станут осязаемыми.

Глава 10

Калуга.

7 мая 1887 года

Я вышел за проходную завода. Скинул с плеч напряжение долгой смены, расправил руки, чтобы с наслаждением вдохнуть свежего вечернего воздуха…

И вдохнул. Ровно в тот момент, когда резкий порыв ветра услужливо швырнул мне прямо в лицо густое, черное облако едкого дыма от сожженного угля из фабричной паровой установки.

Я зашелся тяжелым лающим кашлем, вытирая слезящиеся от копоти глаза. Добро пожаловать в новый мир, Прохор.

Я закашлялся так, что меня аж скрутило пополам. Едкий, маслянистый дым забил легкие, вышибая слезы.

— А ну, малец, пшел прочь! — рявкнули у меня над ухом.

Шедший сзади мужик из рабочих — здоровенный, пропахший потом и машинным маслом — небрежно отшвырнул меня в сторону тяжелой рукой. От тычка я едва не улетел в грязную лужу, чудом удержав равновесие.

— Иди в жопу, хам! — выплюнул я, резко выпрямляясь и стирая с лица копоть.

Слова вырвались сами собой. Из той, прошлой жизни. Ровно так, как я бы сказал, если бы я был после сложнейшей смены, а тут кто-то посчитал, что пространства ему мало, нужно откровенно и уничижающе толкнуть меня.

— Что⁈ Ты кого? Меня, что ли? Ты?

Здоровяк, на взгляд покрупнее и дядьки Данилы, и мастера Матвея (а может быть, и вместе взятых), тяжело развернулся. Этакий медведь с немалым пузом, но не жирдяй. Огромный такой, с бородищей, в которой застряли скорлупки от печеного яйца.

И вот этакий мужик поднял на меня свой налитой кровью, медвежий взгляд, а через миг хищно оскалился, предвкушая легкую расправу над наглым щенком. У работяги плохой день был? Умаялся, злится? Ну так его это проблемы.

А я вдруг понял, что готов. Готов подраться прямо сейчас. Оно, вроде, и ясно, что раскатают меня «в одну калитку». В этом детском, истощенном теле у меня нет ни единого шанса против заводского, может и молотобойца, — опытного, что на висках уж проседь носит. Но свой первый, неожиданный удар я ему точно нанесу. Без всяких правил, в кадык, в колено или по глазам. Я выдавлю пальцами его глаза, я вгрызусь в него зубами, на удивление неплохими, но не сдамся. А там уж пусть хоть забивает насмерть своими пудовыми кулаками.

Потому что вот чего я точно больше не могу, так это опускать покорно глаза и лебезить. Да сколько же можно! И еще стерпеть, ибо сословное общество, от начальства. Но не от того, кто почти моего статуса.

— Ну? Чего встал? — с ледяным, совершенно недетским вызовом процедил я, глядя снизу вверх прямо в глаза гиганту. Мои мышцы пружинисто подобрались, перенося вес тела для броска.

Мужик замер. Его кулаки, уже сжатые для удара, вдруг разжались. Я же ощущал, как налился решимости и злости. Умирать? Так готов.

— Ошалелый, что ли? Точно, юродивый… — растерянно пробормотал он. — Иди под юбку мамке. Дядька Егор детей не бьет.

Здоровяк, конечно, сказал всё так, словно это он тут самый умный и справедливый, пожалел сопляка, но при этом попятился и повернул прочь, то и дело настороженно поглядывая на меня через плечо, словно ожидая, что я брошусь ему на спину.

Что же он такого прочитал в моем выражении лица? В моих глазах? Наверное, просто почувствовал то, что скрывалось внутри. Что перед ним не испуганный, забитый подросток, а загнанный в угол матерый волк, которому уже нечего терять.

Эта короткая перепалка привлекла внимание других работяг, выходивших с фабрики. Они останавливались, пялились на меня, видимо, силясь разглядеть, что же во мне такого «юродивого». А я просто выдохнул и тряхнул плечами, сбрасывая адреналин. Привычным жестом подтянул спадающие штаны, поправил прохудившуюся веревку, заменявшую мне ремень, перехватил покрепче завернутый в промасленную бумагу драгоценный ужин и зашагал в сторону дома.

Будем сегодня есть да славить дядьку Данилу. Ну а там…

— Помогите! А-а-а! — вдруг прорезал вечерний гомон истошный вопль.

Работяги, кто мог слышать крик, обернулись, но лишь на секунду. Потом все заспешили прочь, будто, как почтового голубя, их исподволь влекло домой.

Да и мне руку оттягивал дар, который нужно было б поскорее принести домой да выложить на стол перед Настей и той резкой на язык женщиной, что звала себя моей матерью.

— А-а-а-а! — заорали снова.

А голос- был мне знаком. Улька. Ульян. Второй или, как он сам считал, основной ученик Матвея.

Я остановился. Вздохнул. В голове тут же началась борьба. Стоит ли вообще идти выручать этого мелкого пакостника? Может, просто заглянуть за угол и посмотреть, как ему чистят рыло?

— Вот ведь… гнида, — тихо выругался я себе под нос. — Но и, вроде бы как… своя гнида. Из нашего цеха. Помочь?

А уж не помочь ли тем, кто там взялся его разуму учить? Но… я своих, даже ссученых, не бросаю.

Быстро оглядевшись по сторонам, я скользнул к ближайшему дереву. Аккуратно пристроил свой сверток с едой среди корней и припорошил его прошлогодними листьями и ветками, чтобы хотя бы с первого взгляда не видно было и никто из досужих никто не спер такой лакомый кусок. Затем