"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

— Вот теперь доведена, — сказал я.

В цеху повисла тяжёлая тишина. Даже ремни под потолком будто шлёпали тише.

Рудольф Карлович медленно выпрямился.

— Значит, работа твоя?

Я мог бы промолчать. Мог бы сделать вид, что не понял вопроса. Мог бы отступить, чтобы не злить людей, от которых зависел мой хлеб.

Но я уже понял здешний закон: если промолчишь один раз, потом у тебя украдут не только работу. Украдут место, деньги, имя, а затем и право дышать без разрешения.

— Работа сделана мной и Ульяном, — сказал я. — Под моим присмотром. Матвей Ильич спал.

Ульян рядом издал странный звук, похожий то ли на писк, то ли на подавленный кашель.

Матвей шагнул ко мне.

— Ах ты…

— Стоять, — сказал Рудольф Карлович.

Матвей остановился. Не потому, что передумал. Потому что приказали.

Рудольф Карлович смотрел на меня тяжело. В его глазах было понимание, злость и что-то ещё — неприятное, расчётливое. Он видел, что я полезен. И видел, что я опасен для привычного порядка.

— Щенок, — произнёс он наконец, медленно и с явным усилием сдерживая раздражение, — в нормальном заведении мальчишка не позорит мастера перед всем цехом.

— В нормальном заведении мастер не спит, пока ученики исправляют брак по казённому заказу, — сказал я.

Эраст Никитич аж задохнулся от восторга предстоящей расправы.

— Рудольф Карлович! Да его за такие слова…

— Я сказал — стоять, — повторил Циммерманн.

И вот тут я понял, что он не дурак. Гордый, спесивый, сословно глухой, но не дурак. Он уже принял к сведению всё: парную подгонку, метки, фрезу, неумение Матвея повторить операцию, мою дерзость и пользу.

Польза пока перевешивала.

Ненамного.

Матвей, видимо, тоже это понял и поспешил перевести разговор.

— А станок-то, Рудольф Карлович, — засуетился он, снова обретая елейный голос, — я тоже оглядел. Старый, что в углу стоял. Ржаву с него сняли малость. Может, коли ремень дадите, ещё что и выйдет.

Вот оно.

Сейчас он и Гаргулью себе припишет.

Я медленно повернул голову к тёмному углу, где в свете керосиновой лампы поблёскивал мой ржавый, очищенный только наполовину монстр. Чёрная станина, затейливая ковка, звериная морда у передней бабки. Не станок — древний железный зверь, которого все давно списали со счетов.

И я понял: если промолчу, завтра он опять станет чужим. Матвей положит на него лапу. Эраст решит, как на нём нажиться. Рудольф забудет, кто его оживил. А мне снова оставят угол, грязь и чужую милость.

Мне нужен был не просто заработок. Мне нужен был плацдарм. Своё рабочее место. Свой станок. Своя территория, откуда можно начинать подниматься.

Поэтому я сделал шаг вперёд.

— Станок очищал я, господин инспектор.

Матвей заскрипел зубами.

— Да чтоб тебя…

— И он не просто грязный, — продолжил я, не глядя на деда. — У него закис шпиндель, забиты масляные каналы, снят приводной ремень и давно не проверялась передняя бабка. Но станина целая. Направляющие живые. Тиски уже ходят. Если разобрать, промыть, смазать и дать ремень, он может дать первую стружку.

Рудольф Карлович прищурился.

— Ты это по виду определил?

— По виду, по ходу винта, по состоянию станины и по тому, как шпиндель отзывается на проворот. Мёртвый станок так не отвечает.

Эраст Никитич вдруг дёрнулся. Едва заметно. Но я увидел.

Значит, попал.

Гаргулью уже мысленно продали. Может, как лом. Может, через знакомого купца. Может, вместе с бумагой, где дорогой старый станок превращался в негодное железо, а разница уходила в чей-то мягкий карман. Я ещё не знал деталей, но запах схемы уже чувствовал. Тот самый запах, который в моей прошлой жизни всегда шёл рядом с липкими подписями, мутными актами списания и внезапно разбогатевшими посредниками.

— Это рухлядь, Рудольф Карлович, — быстро сказал Эраст. — Там один вид только. Его давно к списанию готовили. Железо устало, станок старый, опасный. Лучше в лом, как и решено было.

— Кем решено? — спросил я.

Эраст повернулся ко мне так, будто я сунул ему под ребро шило.

— Тебя не спрашивали!

— А я и не отвечал за вас. Я спросил.

Рудольф Карлович поднял руку, останавливая Эраста.

— Сколько надо, чтобы проверить? — спросил он меня.

Вот теперь уже все смотрели на меня. Матвей — с ненавистью. Эраст — с испугом. Ульян — с восторгом и ужасом сразу. Данила из соседнего пролёта — с прищуренным интересом.

— Кожаный ремень, масло, керосин, ветошь и день на разборку передней бабки, — сказал я. — Ещё нужен нормальный свет в углу. Если завтра к концу смены станок даст первую чистую стружку, оставляете его в работе. Если нет — велите выкинуть меня вместе с ним.

Рудольф Карлович смотрел на Гаргулью уже иначе. Не как на ржавую рухлядь. Как на сумму. Ремень. Масло. День работы. Возможная выработка. Стоимость нового станка. Цена лома. Всё это быстро щёлкало у него в голове, словно счёты у приказчика.

Он не любил меня. Это было видно. Но деньги он любил больше, чем свою неприязнь.

— Эраст, — сказал он наконец. — Ремень выдать. Масло тоже. Завтра проверю.

Эраст побледнел.

— Рудольф Карлович, но…

— Я сказал — выдать.

— Слушаюсь-с.

Матвей стоял рядом, и лицо его было каменным. Но я видел, как под седой щетиной ходят желваки. Пять рублей, которые он уже, наверное, успел мысленно прибрать к рукам, теперь повисли в воздухе. Станок, который он хотел использовать как моё наказание, превращался в мою возможность.

А Эраст понял ещё больше. Он понял, что я второй раз за два дня сунул руку в чужую кормушку.

Первый раз — с браком кулис.

Второй — со списанным станком.

И оба раза не случайно.

Рудольф Карлович повернулся ко мне.

— Если послезавтра станок не заработает, мальчишка, я лично велю выпороть тебя за пустую дерзость.

— Если заработает? — спросил я.

Он чуть сузил глаза.

— Тогда поговорим.

Это был не подарок. Не победа. Даже не обещание.

Но в этом мире, где за краюху хлеба люди гнули спины до земли, слово «поговорим» от управляющего уже было дверью. Узкой, грязной, с занозами, но дверью.

Я кивнул.

— В следующий раз даст стружку.

Эраст Никитич смотрел на меня так, будто уже примерял, каким способом удобнее закопать меня под фундаментом ближайшего склада.

Матвей молчал.

Ульян тоже молчал, только смотрел на меня круглыми глазами.

А я смотрел на Гаргулью. На её чёрную звериную морду, на ржавые ещё не до конца очищенные изгибы, на тяжёлую станину. И думал: ну что, железная тварь, послезавтра будем оживать вместе.

— Завтра воскресенье! Чтобы все были в призаводской церкви! — гаркнул на прощание Рудольф Карлович, брезгливо поправляя обшлага сюртука. —